Алекс вышел на балкон, держа два бокала с вином — тем самым, что Елена называла "Кровью Лозы", но не легендарным 1811 года, а одним из последних творений Марка. Его пальто осталось в гостиной, рубашка была помята, а легкая небритость и усталые глаза выдавали человека, который не спал больше суток. Но в его взгляде была мягкость, которой он не позволял себе раньше. На перилах балкона лежал небольшой букет алых роз, который он купил по дороге, не зная, зачем — может, чтобы смягчить горечь, может, чтобы сказать то, что не могли выразить слова.
— Ты не обязан оставаться, — сказала Елена, не поворачиваясь. Ее голос был тихим, но в нем чувствовалась усталость, смешанная с чем-то хрупким, как стекло.
— Ты сделал, что обещал. Марк... он теперь свободен.
Алекс поставил бокалы на каменный парапет и подошел к ней, остановившись в шаге. Он щелкнул зажигалкой — щелк-клац — но не зажег ее, просто держал в руке, как талисман.
— Я не ухожу, потому что обязан, — сказал он, его голос был хриплым, но искренним.
— Я здесь, потому что не могу иначе, Елена. И это чертовски пугает меня.
Она повернулась, и ее глаза, блестящие от непролитых слез, встретились с его. Лунный свет давно сменился утренним, но ее лицо все еще казалось призрачным, как будто она была частью виноградников — красивая, но недостижимая. Она коснулась кулона, ее пальцы дрожали, и Алекс заметил, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться.
— Ты думаешь, я виновна, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение.
— Я видела это в твоих глазах, когда ты нашел нож. Когда Росси сказал, что я знала. И я не виню тебя, Алекс. Я молчала слишком долго.
Он шагнул ближе, его рука невольно коснулась ее запястья, и это прикосновение было как мост между ними — шаткий, но реальный. Он покачал головой, его цинизм, так долго державший его в броне, начал трещать.
— Я не знаю, что ты скрывала, — сказал он.
— Но я знаю, что ты не убийца. Ты любила Марка, даже если он разбил тебе сердце. И ты... ты заставила меня чувствовать то, чего я не хотел. Это хуже любого дела.
Елена слабо улыбнулась, но улыбка была горькой. Она взяла бокал с вином, поднесла его к губам, но не отпила, просто смотрела на рубиновую жидкость, как на воспоминание.
— Я не была честной, — призналась она, ее голос был едва слышен.
— Не о бутылке, не о Росси. Но о Марке. Я знала, что он тонет в своих тайнах, и я не остановила его. Я думала, что любовь — это достаточно, чтобы спасти его. Но я ошиблась. И теперь... я не знаю, как жить с этим.
Алекс смотрел на нее, и его сердце сжималось. Он видел в ней не только вдову, не только клиентку, но женщину, чья сила была в ее уязвимости. Он поставил свой бокал и взял букет роз, протянув его ей. Его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от того, что он впервые за годы позволил себе быть открытым.
— Эти розы... — начал он, но замялся, подбирая слова.
— Они не исправят прошлого. Но, может, они напомнят тебе, что ты все еще жива, Елена. И что ты заслуживаешь будущего. Даже если я не буду в нем.
Она взяла букет, ее пальцы коснулись лепестков, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли. Она посмотрела на него, и в ее глазах была смесь боли, благодарности и чего-то, что он боялся назвать надеждой.
— А ты? — спросила она, ее голос дрожал.
— Что ты будешь делать, Алекс? Вернешься в свой кабинет, к своим делам, к своей зажигалке?
Он усмехнулся, но смех был мягким, почти теплым. Он щелкнул зажигалкой — щелк-
клац — и посмотрел на виноградники, где первые лучи солнца золотили лозы.
— Я не знаю, — сказал он честно.
— Я привык жить в тени, разгадывать чужие тайны. Но ты... ты заставила меня захотеть света. И я не уверен, готов ли я к этому.
Елена шагнула ближе, и ее рука коснулась его щеки, там, где синяк от схватки с Тереховым уже начал бледнеть. Ее прикосновение было легким, но оно прожгло его, как огонь. Она наклонилась и поцеловала его — не с той страстью, что была в отеле, а с нежностью, которая говорила о прощении и прощании. Он ответил, но не удерживал ее, когда она отстранилась.
— Спасибо, — прошептала она.
— За то, что нашел правду. И за то, что не дал мне утонуть.