Фигура поднимает руку. Тонкий палец указывает в сторону — не угрожающе, нет — зовёт.
А потом — ворон.
Резкий хлопок крыльев. И всё, как будто разорвалось. Девочка бежит назад. Спотыкается. Плачет.
И тьма.
Оливия резко открыла глаза. Дыхание сбилось. Горло пересохло.
В комнате — всё по-прежнему. Только в окне — силуэт дерева, чёрный на фоне чуть светлеющего неба. И там, где крона расходится в стороны, ей вдруг показалось, будто снова — силуэт женщины.
Или — вспышка воспоминания.
Она села на кровати. Закрыла лицо руками. В животе — холод, как перед бурей.
"Я не хотела это помнить..."
Но теперь — поздно.
Утро пахло чаем с бергамотом. Или, может, ромашкой. Оливия не могла понять — её память отказывалась согласовываться с настоящим.
Она спустилась на кухню босиком, чувствуя каждой ступнёй прохладу деревянного пола. Окно было открыто — свежий воздух с гор принёс запах хвои и чуть-чуть сырости, как перед дождём. Мать стояла у раковины, в спину светило солнце, делая её силуэт почти чёрным. Плечи напряжены, но лицо — спокойное.
— Доброе утро, — сказала Оливия.
Мать кивнула. Без улыбки. Лишь жест рукой — садись, чай уже налила.
Оливия присела за стол. Внимание сразу зацепилось за предмет, лежащий рядом с чашкой. Маленький конверт, пожелтевший от времени. Почерк — уверенный, угловатый. Она знала его.
Но это невозможно.
Она подняла взгляд.
— Это что?
Мать не повернулась.
— Пришло утром. Лежало у двери. Ни звонка, ни шагов. Просто… появилось.
Оливия взяла письмо. Сердце стукнуло громче.
На конверте: её имя. Только — не "Оливия", а как звали её в детстве:
"Ливви".
Так её называла только одна женщина. Та, чью смерть она помнила очень хорошо.
Тётя Маргарет. Сестра её отца.
Умерла, когда Оливии было десять. Исчезла в том же лесу, за тем же самым поворотом. Тело не нашли.
Пальцы задрожали.
Она вскрыла конверт.
Внутри — тонкий лист бумаги и прессованный цветок. Сухой, тёмно-синий, почти чёрный. Такой она видела только в одном месте — у себя в детском альбоме, среди поделок, где был лист с надписью: “тропинка Маргарет”.
На листке — всего одна фраза. Написана тем же почерком:
"Ты уже однажды пошла за мной. Не иди снова."
Оливия смотрела на слова, и мир слегка качнулся. Как тогда — в детстве — перед падением в овраг. Небо надвинулось слишком близко, и всё стало тихим, слишком тихим.
— Кто это мог положить? — спросила она вслух.
Мать не обернулась.
— У нас тут всегда знали, как найти нужный дом. Даже если никто не знал, кто пришёл.
Она молчала, наливала воду в чайник, будто разговор не касался её.
Оливия держала письмо в руках. Сухой цветок — как печать. Предупреждение. Воспоминание. Всё сразу.
И холод внутри рос.
Потому что это была не галлюцинация.
Не сон.
И не совпадение.
Оливия сжимала цветок в ладони, стараясь не повредить хрупкие лепестки. Он был почти чёрный, синие прожилки сплелись в сложный узор — как сеть трещин на стекле. От него пахло сухой землёй и чем-то знакомым…
старым страхом.
Она поднялась по лестнице, осторожно, будто под ней могли лопнуть ступени. Дверь в комнату приоткрылась от лёгкого толчка, и с ней — запах прошлого: пыль, старая бумага, немного краски — как будто её детство замуровали в янтарь.
Она опустилась на колени перед комодом. Нижний ящик — тугой, будто сопротивлялся. Скрип дерева напомнил ей голос — не человеческий, а вещей, у которых тоже есть память.
Там, под пледом и старыми шарфами, лежала коробка. Обклеенная выцветшими наклейками, надпись сбоку криво выведена детской рукой:
"Секреты. Не смотреть!"
Оливия усмехнулась сквозь сжатое горло. Осторожно открыла.
Внутри — беспорядок: билетики, фантики, брелок в виде совы, мятая записка с рисунком облаков. И — альбом.
Она перелистывала страницы медленно, будто в каждой — опасность. Фотографии, аппликации, маленькие воспоминания из тёплой, далёкой версии самой себя.
И вдруг — остановка.
На одной из страниц — засушенный цветок. Абсолютно такой же, как в письме.
Рядом — приклеенная полоска бумаги, на которой детским, неаккуратным почерком выведено:
"Маргарет. Тропинка. Только до захода."
Оливия не помнила, как написала это. Не помнила, откуда взяла цветок.
Сердце застучало громче. Она взглянула на окно — за стеклом всё тот же утренний свет, но казалось, что в нём стало темнее. Как будто что-то прислушивается.
Она снова прочитала надпись.
"Только до захода."
Рядом — лёгкий след пальца, как будто кто-то недавно провёл по бумаге.