Оливия перевела страницу. Третья — символ.
Ворон. На ветке. За ним — солнце на закате. Лапы птицы будто цепляются не за дерево, а за человеческую руку. Ни названия, ни подписи.
Она почувствовала, как дыхание внутри стало коротким.
— Вы видели это раньше? — спросила она, поворачивая альбом к Хлое.
Та бросила взгляд. И тут же отвела глаза.
— Она... рисовала это несколько раз. Только с разными деталями. Я не знала, что это значит. Она не объясняла. Она вообще перестала говорить о своих работах. Как будто... боялась, что слова испортят суть.
Оливия молча кивнула. Перелистнула ещё. Несколько страниц были пустыми. Потом — карандашный набросок тропы, ведущей к склону. Почти фотографическая точность. И снова — фигура женщины на фоне уходящего солнца.
На этот раз у фигуры были волосы, распущенные, как у ребёнка. А под ногами — тот же цветок, что сейчас лежал у Оливии в кармане.
Слова всплыли в голове — не голосом, а ощущением: "Я уже здесь была".
— Вы знаете, где это место? — голос её прозвучал чуть тише.
Хлоя закрыла глаза на мгновение. Пальцы вцепились в край стола.
— Нет, — выдохнула она.
— Я... не знаю. Но если бы знала — не сказала бы.
Тишина между ними стала вязкой. И в ней — новые смыслы.
Оливия закрыла альбом. Медленно. Осторожно. Как дверь, за которой кто-то спит.
Оливия держала альбом так, будто тот был стеклянным. Бумага чуть потемнела по краям — от времени, влажности или, может, от прикосновений. Пальцы Софии всё ещё будто оставались на его поверхности. Каждый штрих казался живым, как пульс.
Она снова перелистывала страницы медленно, словно расшифровывая дневник на языке, который ещё только предстояло выучить. Пейзажи. Лес в разное время дня. Линии простые, сдержанные. Но в каждом изображении — что-то смещённое, тревожное. У горизонта — тени, которые не ложатся так, как должны. В небе — рассечения. Один из набросков явно показывал ту же долину, где, по словам матери, Софию видели в последний раз.
На одной из последних страниц — фигура. Женщина, спиной к зрителю. Одежда сливается с пейзажем, как будто она сделана из леса, гор, заката. Лицо скрыто. Но в позе было что-то... решённое. Не отчаяние, не страх — принятие. Или отказ.
— Где вы это нашли? — спросила Оливия, не поднимая глаз.
Хлоя Смит, мать Софии, сидела в кресле, сцепив руки в узел.
— В мастерской. В тот же день, когда она не вернулась. Я… не отдавала полиции. Не знаю почему.
Оливия кивнула. Она знала, почему. Некоторые вещи не хочется давать в чужие руки. Потому что они — часть того, что ты боишься потерять. Или открыть.
Она перевернула последнюю страницу. Пусто. Только слабый след карандаша — будто кто-то начал рисовать и остановился. Лес, не дорисованный. Обрезанный склон.
Оливия провела пальцем по бумаге — и почувствовала, как холод прошёл по спине.
Что-то в этом деле было уже знакомо. Не как факт, не как воспоминание — как повтор.
Как будто она уже раз открывала такую папку. Только не здесь. И не с Софией.
Оливия встала.
— Спасибо. Если вы что-то вспомните…
— Я не забываю, Оливия, — голос Хлои стал тверже. — Просто не говорю. Это — разные вещи.
Скрип двери был неожиданно громким. Как будто сам дом не хотел отпускать.
Оливия вышла, прикрыв за собой, и на мгновение застыла на пороге. Воздух снаружи казался тяжелее, чем раньше — влажный, тугой, будто пропитанный взглядами. Она глубоко вдохнула, пытаясь отгородиться от того, что только что почувствовала, читая альбом. От чужой души, запечатлённой в графите и тишине.
С улицы открывался вид на край посёлка — на старую дорогу, ведущую к лесу, и на горы, чьи вершины терялись в плотных облаках. За деревьями медленно опускался вечер. Свет казался размытым, как акварель по влажной бумаге.
Она пошла по тропинке вдоль дома. Трава скрипела под ботинками. Позади хлопнула занавеска — будто кто-то наблюдал из окна. Она не обернулась. Посёлок жил своей замкнутой жизнью, и каждая тропа вела к чему-то большему, чем просто другому дому.
На повороте, у развилки, она остановилась.
На проводах качалась ворона. Чёрная, неподвижная. И казалось, она не просто сидит — ждёт.
Оливия прищурилась. За вороной, чуть дальше — над линией деревьев — закат. И в этом свечении, в этом моменте — фигура. Мелькнула, как блик. Женщина — или её отражение — стояла на границе неба и леса. Спина. Волосы. То же, что в рисунке.
Сердце глухо ударилось. Она моргнула — и всё исчезло.