Ворона взлетела, тяжело, с карканьем, которое разрезало воздух. И — тишина.
Оливия продолжила идти.
РАССЛОЕНИЕ
Оливия шла медленно, не торопясь. Посёлок уже начал темнеть, как будто кто-то незаметно приглушал свет — не резко, а понемногу, слой за слоем. Дома по краям улицы выглядели одинаково — низкие, с покатыми крышами, обшитые деревом, как будто выросли вместе с этим местом. Из труб поднимался дым, вечерняя рутина обволакивала дома запахом дров и старого супа. Ни голосов, ни шагов. Только тишина и редкое потрескивание в проводах.
Участок находился чуть выше, на пригорке. Здание бывшей начальной школы, переоборудованное под административное. В нём до сих пор пахло мелом и пылью. Оливия помнила, как в детстве боялась заходить сюда — не из-за закона, а потому что стены словно помнили всё, что когда-то было сказано в коридорах.
Она поднялась по ступеням, толкнула дверь. Звонок над дверью дребезжал, как раньше.
— А ты снова здесь, — голос из глубины коридора. Глуховатый, с хрипотцой, узнаваемый.
Оливия прошла внутрь. Из открытой двери в конце коридора виднелся кабинет — деревянный стол, стопки папок, и сам Оливер Джонсон, с кружкой в руке. Он посмотрел на неё с выражением человека, который не уверен, рад он тебе или нет.
— Не думал, что увидим тебя дважды за один день, Байден.
— Это не я. Это рисунки, — она подошла ближе. — И чувство, что я уже видела всё это. Только не здесь. Не с Софией.
Он поставил кружку. Молча. Поднял бровь.
— Продолжай.
Оливия села напротив.
— Один из набросков. Долина, фигура женщины, закат. Я не могу объяснить, но у меня ощущение... будто я уже открывала такую папку. Тогда тоже была пропажа. Тогда тоже — лес. И тогда я уехала, — её голос стал тише. — Уехала, потому что знала, что не справлюсь, если останусь.
Джонсон наклонился вперёд, медленно.
— В Квебеке?
Она кивнула.
— Я ушла из того дела. Переложила на другого специалиста. Уехала. Но оно не закончилось. Просто сместилось. Или перешло за мной.
Он смотрел на неё долго. Потом вздохнул.
— Ты думаешь, это связано?
— Я думаю, — сказала Оливия, — что некоторые вещи не забывают нас. Даже если мы уезжаем. Особенно если мы уезжаем.
Он молчал. Потом потянулся к ящику стола, вытащил другую папку. Положил на стол.
— Тогда, может, пришло время посмотреть на дело целиком. А не по кусочкам.
Оливия раскрыла папку. Бумага была грубой, потемневшей по краям — будто сама хранила воспоминания о каждом, кто касался её. Первое фото: тропа, обрамлённая высокими елями, сероватый свет, вытянутые тени. Место, где нашли брошенный рюкзак. Затем — фрагмент карты, обведённый карандашом. Дальше — показания.
Она медленно перелистывала страницы, будто вглядывалась в зеркала, где отражалось нечто большее, чем просто расследование. Почерк Софии в отсканированных страницах дневника был неровным, будто писала на коленях. Фразы будто прерывались мыслью, не договорённой до конца.
"Сегодня я снова слышала. Шорох. Не зверь. Звук, как будто кто-то идёт, но нет шагов. Лес не молчит — он слушает. Иногда кажется, что я на его языке начинаю думать."
Оливия провела пальцем по строкам. Внизу страница была перечёркнута, как будто София передумала или испугалась.
Дальше — снимки рисунков. Она замерла на одном. Всё тот же склон, всё тот же закат, но женщина на фоне — спиной, точно как в альбоме, что держала у Хлои. Но здесь фигура была менее чёткой, как будто размывалась. И возле её ног — чёрное пятно. Или крыло?
Оливия прищурилась. Лес. Закат. Фигура.
И голос в голове: "Она ждёт..."
Она резко перевернула страницу — и остановилась.
Там была заметка, датированная ровно двадцать лет назад. Свидетельские показания. Девочка десяти лет. Имя замазано. Но текст — знакомый.
"...там была женщина. Я видела её со склона. Она стояла и смотрела на солнце. Но у неё не было лица. Я подумала — она меня зовёт. Но не ртом. Внутри, как голос в голове."
Горло сжалось. Пульс стал медленнее, но сильнее.
Она помнила. Это была не просто цитата. Это — она. Это её слова. Её, десятилетней, после того случая в лесу. Только тогда это всё списали на фантазию и испуг. Психолог, разговоры, и всё забыто.
— Это мои слова, — прошептала Оливия.
Джонсон поднял голову.
— Что?
Она не ответила. Только продолжала смотреть на страницу, на своё прошлое, прорывающееся сквозь бумагу, словно оно всё это время сидело в тени и ждало.
Ждало, пока она вернётся.
Глаза Оливии всё ещё были прикованы к странице. Линии букв расплывались, как будто текст начал тонуть в глубине памяти, вытягивая за собой целый пласт, спрятанный годами. Углы стола, слабое гудение лампы над головой, лёгкий скрип стула Джонсона — всё исчезло. Осталась только она и те слова, написанные детским голосом.