"Она стояла и смотрела на солнце. Но у неё не было лица…"
Слова зазвучали внутри, как эхо, возвращённое из темноты.
Она вспомнила: тот вечер. Лес. Запах прелых листьев. Тепло уходящего солнца на лице. И ту самую тень — неясную, расплывчатую фигуру на холме, точно вырезанную из воздуха. Она тогда подумала, что это кто-то из взрослых. Кто-то, кто просто стоит.
Но потом пришло чувство.
Не страха — что-то другое. Как будто это оно смотрит. И как будто оно помнит её.
Оливия наклонилась ближе, сжала пальцы на краю листа. Дыхание стало мелким.
Если то, что она сейчас читает, действительно её собственные слова… значит, связь между исчезновением Софии и тем, что случилось тогда, — не случайность. Это не просто совпадение. Это — повторение.
Ритм, цикл. Что-то возвращается.
— Ты бледная, как мел, — пробормотал Джонсон. — Всё в порядке?
Оливия медленно выпрямилась. Лицо её было неподвижным, словно маска. Но внутри — как будто выстрел. Вся сдержанность, которую она принесла с собой из прежней жизни — отточенную логикой, рациональностью, — дрогнула.
— Это было. — Голос глухой, почти не её. — Это уже было. Не с Софией. Со мной.
Джонсон нахмурился.
— Что именно?
Она закрыла папку, прижимая к себе, как щит.
— Женщина. С закатом. Без лица. Я видела её тогда, двадцать лет назад.
Небольшая пауза.
— Это уже происходило.
Они молчали. А за окном, над вершинами чёрных гор, медленно поднималась тень облаков. День сгущался, как недосказанность.
Оливия впервые с детства почувствовала, что стоит на пороге чего-то, что нельзя разложить по полочкам. Никакой протокол, ни один диагноз, ни один учебник не объяснит, что именно происходит в этом месте.
Но она знала одно: если это повторение, значит, у него есть причина. И, возможно, она — часть этой причины.
Оливия снова села, но не к столу. Она устроилась у окна, держа закрытую папку на коленях, как будто вес бумаги равнялся грузу воспоминаний.
За стеклом всё было по-прежнему: посёлок в своей неподвижности, словно сцена, где занавес давно опустился, но актёры всё ещё остаются в своих позах.
Только теперь она понимала: не всё забылось. И, может, не всё было случайным.
"Ты уверена, что это не личное?" — когда-то спросил у неё коллега в Квебеке, когда она вела дело, слишком похожее на её собственное. Она тогда отмахнулась. Сейчас же — не могла.
Потому что символы совпадали. Образы. Штрихи.
И пустое пространство — в рисунке, в прошлом, в памяти.
Особенно — брат.
Эти воспоминания она прятала глубже всех остальных. Слишком неясные, слишком острые. В тот год ей было двенадцать. Ему — шестнадцать. Он ушёл в лес, как София. Сказал, что вернётся к вечеру. Что пойдёт только до водопада.
И не вернулся.
Семья погрузилась в молчание. Не в траур — в отрицание. Словно его никогда не было. Его имя вырезали из разговоров, как вырезают больной орган. Фотографии исчезли. Школьные тетради. Даже его ботинки, те самые, в которых он ушёл.
"Уехал. Устроился где-то. Не захотел возвращаться." — так говорила мать, если Оливия вдруг спрашивала. Сухо. Как о чужом человеке.
Но она помнила.
Не день пропажи — ночь после. Как дверь в его комнату была распахнута, а на подоконнике лежал сухой цветок. Такой же, какой она нашла этим утром в своей чашке. И такой же, как в старом альбоме.
Она вдруг встала — резко, как будто тело действовало быстрее мысли. Папка выпала из рук, но она её не подняла. Слишком шумно билось сердце.
— Это всё тянется оттуда, — произнесла она вслух, почти шёпотом. — Это не просто случайность. Это один и тот же след. Одна и та же тень.
Она чувствовала, как расследование, с виду чужое, впивается в неё, разламывая старые швы. То, что она когда-то выбрала забыть, возвращалось. И если раньше она искала правду как профессионал — теперь ей пришлось признать: она ищет её и для себя.
Она подошла к Джонсону, всё ещё сидящему у стола.
— Мне нужно будет доступ ко всем материалам. Не только по Софии. Но и по другим — за последние двадцать лет.
Он поднял брови.
— Думаешь, это серия?
— Думаю, это — одно. Просто разбросанное во времени.
Он кивнул, медленно.
— Тогда пора будет копнуть глубже. В том числе в то, что предпочитают забыть.
Она посмотрела в окно. Там, у края посёлка, над верхушками сосен, точно вспыхнул блик. Как будто кто-то стоял на склоне и смотрел вниз.
СТАРАЯ ТРОПА
Оливия вышла на улицу, прижимая куртку к телу, будто та могла защитить её от мыслей, от памяти, от того, что уже начало просыпаться в посёлке. Воздух был сырой, насыщенный запахами влажной хвои, тонких дымов и чего-то ещё — едва уловимого, как старое письмо, выцветшее, но всё ещё пахнущее прошлым.