Оливия вернулась в комнату, где лежали материалы по делу — и заметила то, чего не было накануне. Маленькую записную книжку, спрятанную между листами распечаток. Мягкая обложка, чуть потертая, испачканная в пыльце и графите. Без имени. Без дат. Но — дневник.
Дневник Софии.
Оливия держала его, как тогда — альбом. Осторожно, будто прикосновение может нарушить хрупкое равновесие между жизнью и её отблеском.
Первые страницы — случайные наброски, описания природы, цитаты из поэтов, которых она, казалось, перечитывала вновь и вновь. А потом — записи.
"Я снова увидела это место. То, которое не из этой жизни, но где я уже была. Сначала — во сне. Потом — в детстве. Я его искала, сама не зная чего. Лес, склон, звук ветра, который не ветер. Тень, идущая впереди, как будто я кого-то догоняю. Или кто-то ведёт."
"Мотив повторяется. Я уже рисовала его, не понимая. Всегда одна и та же фигура, один и тот же горизонт. Как будто кто-то шепчет: вспоминай."
"Это не вдохновение. Это возвращение."
Оливия застыла. Пальцы сжали край страницы.
Она читала строки — и чувствовала, как они отзываются внутри неё. Не просто узнавание — зеркальность. Словно кто-то описал её собственные сны, её страхи, те бессознательные поиски, от которых она сбегала годами.
"Мотив из детства."
Та же формулировка. Та же тревога.
И то, что София писала дальше, казалось уже не записью, а предупреждением:
"Если я исчезну — значит, зашла слишком далеко. Но мне нужно узнать, кем была та женщина. Потому что я думаю… она не из сна."
Оливия закрыла дневник, и в горле встал ком. Она знала, куда теперь должна идти. И знала, что это приведёт её не только к Софии. Но — в своё собственное начало.
Оливия не сразу отложила дневник. Он лежал у неё на коленях, как будто весил больше, чем несколько страниц. Её взгляд скользил по последней записи, по строчкам, начертанным рукой исчезнувшей девушки, — и не мог оторваться.
В комнате царила утренняя тишина, не домашняя, а чужая, настороженная. Та, что бывает перед началом чего-то важного, или перед падением. Сквозь окно пробивался свет — мягкий, неяркий, будто колебался, стоит ли входить. Где-то в доме щёлкнула труба, но Оливия даже не вздрогнула. Всё её внимание было сосредоточено на дневнике.
Она вспомнила, как в детстве иногда находила на чердаке старые письма — выцветшие, с неровным почерком, запахом времени. Тогда ей казалось: если долго смотреть на строчку, она откроет больше, чем просто слова. Вот и сейчас было то же самое. Как будто София оставила ей след — не только текст, но дыхание, намерение, страх.
"Мотив из детства."
Слова отзывались в ней, как эхом. Что-то в этом звучало не только знакомо — пугающе лично. Она тоже рисовала, когда была маленькой. Её брат тоже рисовал. Иногда вместе, иногда — в молчаливом соревновании. И были у него образы, которые она тогда не понимала. А теперь — вспомнила.
Оливия провела пальцем по строчке дневника, и ей показалось, что бумага чуть дрожит. Или это её рука.
"Я думаю… она не из сна."
Кто — она? Тень? Женщина на склоне, из рисунка? Та, что приходила в сны и вела в лес?
Внутри неё нарастало чувство: всё связано. София. Её брат. Исчезновения. Посёлок. Лес.
Что-то древнее, как корни под землёй, которые сплелись между её личной историей и этим делом.
Оливия закрыла дневник, положила его рядом и наклонилась вперёд, опершись локтями о колени. Ей казалось, она стоит на краю — не физического обрыва, а внутреннего. Чуть сделать шаг — и всё прошлое рухнет на неё с ответами, которых она не уверена, что готова принять.
Оливия снова посмотрела на дневник — как на вещь, которая не должна была здесь быть. Он лежал на краю стола, будто появился из воздуха. Она ведь не помнила, чтобы кто-то его передавал. Ни Хлоя, ни следователь, ни мать... И всё же — он здесь. С её закладкой внутри. С пыльным краем, словно его достали из глубины, куда давно не заглядывали.
Она осторожно взяла его в руки. Обложка была шероховатой, как кора дерева. Внутри — тот же почерк, что и в альбоме с рисунками. Это была София. Несомненно. И в этом и заключалась невозможность. Потому что дневник будто... не прошёл через руки других людей. Не имел чужого следа. Он пах древесиной, углём и чем-то диким. И — чем-то до боли знакомым.
Брат.
Эта мысль пришла внезапно. Как удар сердца в темноте. Мог ли он... оставить его? Вернулся? Оставил ей — как предупреждение? Или как помощь?
Она резко поднялась, с дневником в руке, и направилась в кухню. Там, как всегда, была мать.
Та сидела у окна, в руках — чашка. Не кофе. Травы. В ней всегда был свой ритуал: пить настой, смотреть в окно и молчать. Она почти не шевельнулась, когда вошла Оливия.