Мать не обернулась. Стирала чашку.
— Это болезнь. Ты же знаешь.
— Да. Но он помнит. Что-то. Иногда слишком чётко.
Мать остановила руки. Вода продолжала течь. Мгновение — и она её выключила.
— Он говорит о прошлом. Его путает.
— Ты не хочешь знать, о чём именно?
— Нет.
Слово упало как камень. Мать вытерла руки. Развернулась. Смотрела прямо, но словно сквозь.
— Если ты приехала работать — работай. Но не вытаскивай то, что мы похоронили.
Оливия почувствовала, как у неё дрогнули пальцы. Она не осознавала, что сжала край кресла.
— Я не вытаскиваю, — сказала она тихо. — Оно само лезет наружу.
Мать не ответила. Просто вышла. Шаги исчезли в коридоре.
И снова — тишина.
Но теперь она была другой. Теперь она была наблюдающей.
Оливия осталась сидеть в кресле, чувствуя, как дом начинает действовать. Как будто каждое слово, каждое движение, каждая тень оставляют след. Как будто всё, что было забыто, всё, что пряталось, снова поднимается.
"Не открывай ей дверь…"
"Не вытаскивай то, что мы похоронили."
Она посмотрела на окна. Там — горы. Лес. Тропа.
А внутри — тишина, говорящая громче любого крика.
НОЧНОЙ КОШМАР
Ночь. Сквозь сон Оливия почувствовала: что-то не так.
Не звук, не свет. Скорее, ощущение смещения, как в прологе — будто мир изменил наклон, как будто нечто скользнуло по поверхности времени.
Она открыла глаза.
Темно. Только полоска лунного света с окна, падающая на пол. Тот же её старый шкаф, та же полка с книгами, давно заброшенными. Комната — как в детстве, только старее, тише, глубже.
И всё же — не так.
Шаг.
Едва слышный. Но определённый. Не скрип доски, не ветер. Шаг. Где-то в коридоре.
Она затаила дыхание. Сердце застучало, сначала глухо, потом чаще. Слишком знакомо — это чувство, что кто-то рядом.
Когда ты маленькая, и кажется, что кто-то стоит у двери. Только теперь она — взрослая. И снова боится того же самого.
Шаг. Ещё один. Ближе.
Оливия приподнялась на локтях. Посмотрела на дверь — её силуэт выделялся в темноте. Ни света, ни тени под ней.
Она попыталась вспомнить: закрывала ли дверь? Не помнила.
Шаг. Скрип.
Теперь точно за дверью. Прямо там.
Она села, пальцы сами сомкнулись на краю одеяла. Сердце билось в ушах. Ни один звук не повторился.
Тишина стала абсолютной.
Именно поэтому она услышала — не ушами, а нутром — дыхание. Тихое. Удерживаемое.
Оливия встала. Подошла к двери, едва касаясь пола. Наклонилась — прислушалась.
Ничего.
Рука потянулась к ручке. Остановилась. Она вдруг вспомнила отцовские слова.
"Не открывай ей дверь..."
Сердце замерло.
Тихий голос в голове — а если за ней она?
Она резко повернула ручку. Распахнула дверь.
Пусто.
Коридор в лунных тенях. Шкаф. Зеркало. Часы на стене показывают 3:17.
Никого.
И всё же... ковёр был слегка смят — как будто кто-то прошёл. Или стоял.
Оливия провела рукой по стене. Всё холодное, как лёд. Даже воздух.
Она пошла по коридору, заглянула в родительскую спальню.
Отец спал. Лицо спокойно. Мать — рядом, спиной к двери.
Оливия вернулась в свою комнату.
Но сон не пришёл сразу.
Она лежала, глядя в потолок, и слышала: дом дышит.
Сначала она не поняла, что спит. Всё казалось слишком настоящим.
Тропа под ногами — сухая, усыпанная хвойными иглами. Воздух тёплый, пахнет смолой.
Она идёт вверх, среди деревьев, и каждый шаг — как будто уже был. Не просто дежавю — воспоминание из другого слоя жизни.
Солнце низко, закатное. Горизонт переливается золотом и фиолетом. Лес кажется живым, но не враждебным — просто смотрящим.
Оливия идёт, не зная куда. Но знает — там что-то ждёт. Не угроза. Не спасение. Просто нечто, что должно быть понято.
Она выходит на вершину. Панорама — как на картине Софии. Фиолетовые горы, небо, переломанное светом. Камень, плоский, как алтарь.
На нём — она сама.
Сидит спиной к ней. Плечи напряжённые. Руки держат карандаш. Перед ней — альбом. И фигура на бумаге — женская, в лесу, но лицо — размытое.
Оливия делает шаг. Её двойник не оборачивается. Рисует.
— Кто ты? — спрашивает Оливия, и её голос гаснет в ветре.
Фигура замирает. Поднимает голову.
Но не поворачивается.
И тогда — из-за деревьев выходит другая женщина.
Высокая. В чёрном. Лицо не видно — будто затенено закатом. Только силуэт.
Оливия чувствует: это она. Та, про которую говорил отец. Та, которой нельзя открывать.