Тени закричали, их вой был как буря, что ломает деревья, и Нарон почувствовал, как его разум ломается, как будто когти рвут его душу. Он видел реку, видел глаза, видел Лину, её дар, её судьбу. И он видел себя — не человека, а мост, что связывал два мира. Он стиснул зубы, его меч выпал из рук, и он упал на колени, его кровь, тёмная и густая, капнула на пол.
Лира закончила песню, её голос оборвался, и свиток растворился в свете, как пепел. Тени исчезли, их вой затих, и храм затих, но Нарон знал, что это не конец. Он чувствовал их, их голод, их зов. И он чувствовал себя — другого, изменённого, как будто часть тьмы теперь жила в нём.
Отряд собрался у бассейна, их дыхание было тяжёлым, как после битвы. Нарон поднялся, его рука кровоточила, но он не чувствовал боли. Его глаза были прикованы к воде, где отражения менялись, как сны — леса, города, лица, что он знал и не знал. Он видел реку, видел глаза, видел себя — не человека, а тень, что кралась в ночи. Он стиснул зубы, отгоняя видение, и посмотрел на отряд.
Ролгар, перевязывающий грудь, смотрел на него, его шрамы блестели в свете рун. Торин, вытирая ножи, сплюнул на пол, его шрам был как метка, что связывала его с прошлым. Лира, чьё лицо было бледным от ритуала, поддерживала Лину, чьи глаза были полны слёз, но она была жива. Свиток исчез, но руны на стенах всё ещё светились, как умирающие звёзды.
— Это конец? — спросил Ролгар, его голос был хриплым, но твёрдым. — Дверь закрыта?
Лира посмотрела на бассейн, затем на Нарона, её татуировки светились слабо, как угли.
— Закрыта, — сказала она, её голос был холоднее, чем храмный камень. — Но не навсегда. Тени ушли, но они помнят. И мы… мы изменились.
Торин хмыкнул, его ножи блеснули в свете рун.
— Изменились? — сказал он, и в его голосе была насмешка, но глаза выдавали тревогу. — Что это значит, ведьма? Я чувствую себя таким же.
Нарон посмотрел на него, его глаза вспыхнули, как у зверя, поймавшего свет.
— Ты не такой же, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Никто из нас не такой же. Мы взяли их часть. И они взяли нашу.
Ролгар стиснул зубы, его шрамы ныли, как старые долги.
— Что теперь? — спросил он, его голос был низким, как рычание. — Мы уходим? Или это место всё ещё хочет нашей крови?
Лира посмотрела на стены, затем на бассейн, её татуировки запульсировали, как сердце.
— Храм спит, — сказала она. — Но он не забудет. Мы должны уйти. Но тени… они будут следовать. Не здесь, но в мире. Они знают нас.
Лина, стоявшая рядом, заговорила, её голос был тонким, но ясным.
— Они не ушли, — прошептала она, её глаза были полны слёз. — Они ждут. Они всегда ждут.
Нарон опустился на колено, его рука легла на её плечо, и его сердце сжалось, как будто когти волколака вонзились в грудь.
— Мы будем готовы, — сказал он, его голос был твёрдым, как сталь. — Я обещал. И я сдержу.
Ролгар посмотрел на него, его шрамы напряглись, как старые верёвки.
— Ты сдержишь, — сказал он, его голос был низким, но в нём была тень доверия. — Но если ты их приведёшь снова, я сам перережу тебе глотку.
Нарон кивнул, его глаза были полны боли, но он не отвёл взгляд. Торин, стоявший у стены, поправил ножи, его шрам блестел, как память о прошлом. Лира, сжав амулет, посмотрела на отряд, её татуировки светились слабо, как звёзды.
— Мы уходим, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём была тень усталости. — Но это не конец. Это начало.
Они покинули зал, двигаясь к выходу из храма, где тьма становилась гуще, а руны — тусклее. Нарон шёл впереди, его шаги были тяжёлыми, как его мысли. Он чувствовал тени, их шёпот, их глаза, что следили из темноты. Он знал, что ритуал изменил его, как изменил всех. Он чувствовал тьму в себе, её холод, её голод. И он знал, что эта тьма будет с ним всегда.
Коридоры храма вились, как змеи, их стены были покрыты барельефами — фигуры, чьи лица были стёрты временем, но глаза, вырезанные в камне, следили за каждым шагом. Ролгар, с луком наготове, смотрел по сторонам, его шрамы блестели в полумраке. Торин, с ножами в руках, шёл настороженно, его шрам был как метка, что связывала его с прошлым. Лира, держа Лину за руку, шептала заклинания, её татуировки светились, как маяки. Лина молчала, но её глаза видели больше, чем стены.
Они вышли на поляну, где лес обступал храм, его деревья, чьи ветви сплетались в арки, пропускали слабый свет луны. Воздух был холодным, пропитанным запахом мха и смолы, но Нарон чувствовал и другой запах — кровь, железо, магия. Он знал, что волколаки не ушли. Он чувствовал их, их разум, их голод. И он знал, что вожак, чьи глаза горели, как угли, ждал их.