Лина, хрупкая девочка десяти лет, с русыми волосами, спутанными и влажными, шагала рядом с Ролгаром, её платье, выцветшее и порванное, цеплялось за камни, а плащ, слишком большой, волочился по земле. Её глаза, тёмные и огромные, как у оленя, видели больше, чем хотелось бы, и Торин знал, что её дар — видеть духов, тени, что-то за гранью — был тем, что держало их всех в этой ловушке. Она была ребёнком, но её взгляд, полный знания и страха, делал её старше, чем её годы.
Лира, ведьма из восточных степей, шла чуть позади, её тёмно-зелёный плащ, с вышитыми рунами, колыхался, как трава на ветру. Её кожа, тронутая загаром, блестела в лунном свете, а чёрная коса, туго заплетённая, падала на спину. Татуировки, тонкие линии рун, вившиеся вокруг её шеи и запястий, светились слабо, как угли, а амулет — чёрный камень в форме глаза — висел на её груди, тёплый, как живое сердце. Её движения были лёгкими, но точными, как у танцующей змеи, и Торин, хоть и не доверял её магии, знал, что без неё они не выбрались бы из храма.
Нарон Дюйс, человек, что принёс тьму, замыкал шествие, его алый плащ, изорванный и грязный, развевался, как знамя поражения. Высокий и худощавый, с лицом, что могло бы быть красивым, если бы не холод в его глазах, цвета зимнего неба, он шёл с мечом на поясе, чья рукоять, обмотанная потёртой кожей, была стёрта его хваткой. Нарон был загадкой, человеком, что вернулся из-за грани, и Торин чувствовал, как тени, что крались за ним, смотрят и на него. После ритуала, после того, как они стали частью тьмы, Нарон стал ещё более молчаливым, его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс не только меч, но и судьбу.
Они шли к горам, как сказала Лира, к месту, где магия была слабее, где они могли найти ответы. Но Торин не верил в ответы. Он верил в ножи, в сталь, в кровь. Храм, его бассейн, его тени — всё это было для него ловушкой, и он знал, что лес, что окружал их, не отпустит так легко. Волколаки, чьи жёлтые глаза горели в ночи, отступили, но Торин чуял их — запах крови, железа, магии витал в воздухе, и его шрам, память о той ночи, когда он встретил их когти, ныл, как предупреждение.
Торин остановился, его рука невольно легла на рукоять ножа, и он прислушался. Лес был слишком тихим, его шорохи, скрип ветвей, пение ночных птиц — всё исчезло, и тишина, что повисла, была как дыхание зверя перед прыжком. Он посмотрел на деревья, где мох свисал, как саван, и заметил их — знаки, три зрачка, вырезанные на коре, что светились, как угли, слабым, но живым светом. Они были повсюду, их линии, тонкие и изогнутые, казались глазами, что следили за каждым шагом.
— Ролгар, — сказал Торин, его голос был хриплым, но резким, как удар кнута. — Видишь это?
Охотник обернулся, его шрамы напряглись, как старые верёвки. Он шагнул к дереву, его пальцы коснулись знака, и его лицо стало мрачнее, чем лесная тьма.
— Опять они, — сказал он, его голос был низким, как рычание. — Как в городе. Как в храме. Они не отпускают.
Лира, стоявшая рядом с Линой, подняла глаза, её татуировки вспыхнули, как угли.
— Это не просто знаки, — сказала она, её голос был твёрдым, с восточным акцентом, что резал слух, как нож. — Это их голос. Они говорят с нами. Они знают, что мы сделали.
Нарон шагнул ближе, его глаза, холодные, как лёд, сузились, глядя на знаки.
— Что они хотят? — спросил он, его голос был тихим, но в нём была тень страха. — Меня? Или её? — Он кивнул на Лину, чьи глаза, огромные и тёмные, были устремлены в туман.
Торин сплюнул на землю, его ножи блеснули в лунном свете, когда он поправил их на поясе.
— Мне плевать, что они хотят, — сказал он, и в его голосе была насмешка, но шрам заныл, выдавая тревогу. — Я не собираюсь танцевать под их дудку. Если это ловушка, я перережу им глотки.
Ролгар посмотрел на него, его шрамы блестели, как старые долги.
— Не будь глупцом, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым. — Это не волколаки. Это тени. И они не умирают от стали.
Лина, прижавшаяся к Лире, заговорила, её голос был тонким, как нить, но ясным, как звон колокольчика.
— Они здесь, — прошептала она, её глаза были полны слёз. — Они смотрят. Они… хотят нас забрать.
Торин почувствовал, как холод пробирается под кожу. Он не верил в духов, не верил в магию, но слова Лины, её взгляд, что видел за грань, были как нож, что резал его уверенность. Он посмотрел на Нарона, затем на знаки, и его пальцы сжали рукояти ножей крепче. Он знал этот лес. Он знал его когти, его глаза, его тьму. И он знал, что тени, о которых говорит Лина, — не просто сказки.