Ролгар опустился на колено, его рука легла на её плечо, и его шрамы, покрывавшие лицо, заныли, как старые долги.
— Ты права, — сказал он, его голос был твёрдым, как сталь. — Мы сильнее. Вместе.
Они двинулись дальше, река была их проводником, её воды текли, как время, неумолимые и холодные. Поляна осталась позади, но Ролгар чувствовал, как лес следит за ними, его шёпот, мягкий, как шелест листвы, был как предупреждение. Он смотрел на Лину, её маленькую фигуру, её глаза, что видели за грань, и его сердце билось, как барабан. Он дал клятву защищать её, но теперь, после храма, после ритуала, он сомневался, хватит ли его силы.
Туман стал гуще, его щупальца, белые и холодные, цеплялись за их плащи, как руки мертвецов. Ролгар держал лук наготове, его глаза искали движение в тенях, и он заметил её — фигуру, не волколака, не тени, а человека, чей плащ, чёрный, как ночь, развевался на ветру. Его лицо было скрыто капюшоном, но Ролгар чувствовал его взгляд, как нож, что резал его душу. Он поднял лук, его стрела была готова, но фигура исчезла, как будто её никогда не было.
— Ты видел? — спросил он, его голос был хриплым, но твёрдым, обращаясь к Нарону.
Нарон кивнул, его рука сжала рукоять меча.
— Видел, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Это не тень. Это кто-то другой.
Торин хмыкнул, его ножи блеснули в лунном свете.
— Ещё один враг? — сказал он, и в его голосе была насмешка, но глаза выдавали тревогу. — Отлично. Мои ножи скучали.
Лира посмотрела на реку, затем на лес, её татуировки запульсировали, как сердце.
— Это не враг, — сказала она, её голос был холоднее, чем речная вода. — Это посланник. Тени не одни. Кто-то знает о нас. И он идёт за нами.
Ролгар стиснул зубы, его шрамы ныли, как старые долги. Он посмотрел на Лину, затем на отряд, и его рука сжала лук крепче. Он не верил в посланников, не верил в тени, но он верил в свою дочь. И он знал, что их путь к горам, к крепости, к ответам, будет не просто дорогой. Это будет войной.
Внезапно река задрожала, её воды вздыбились, как будто что-то поднималось из глубин. Ролгар натянул лук, его стрела была готова, и он увидел её — тень, не волколака, не человека, а нечто иное, чья форма, текучая, как вода, возвышалась над рекой, её глаза, горящие, как звёзды, смотрели прямо наелями
на него. Это была не тень, а дух, древний и могущественный, чья кожа была как чёрный дым, чьи когти были как лезвия, а голос, низкий и глубокий, пел песнь железа, что резала душу.
— Держитесь! — рявкнул Ролгар, его стрела сорвалась с тетивы, но дух лишь рассмеялся, его голос был как буря, что ломает деревья. Нарон бросился вперёд, его меч пел, рассекая дым, но дух был быстрее. Лира пела, её голос был как огонь, её татуировки вспыхнули, как солнце, и воздух задрожал, как от жара. Торин, с ножами в руках, танцевал между тенями, его шрам блестел, как память о прошлом.
Лина шагнула вперёд, её глаза, полные слёз, были как звёзды, и она запела, её голос, тонкий, но ясный, вплёлся в песню Лиры. Магия, сырая, но мощная, хлынула, как река, и дух закричал, его форма растворилась, как дым, его глаза потускнели, как угасающие угли. Ролгар смотрел на свою дочь, его сердце билось, как барабан, и он знал, что её дар, её сила, была их надеждой.
Они стояли у реки, их дыхание было тяжёлым, их лица — масками боли и решимости. Ролгар посмотрел на Лину, затем на отряд, и его шрамы, покрывавшие лицо, заныли, как старые долги. Он знал, что тени, волколаки, духи — все они были лишь началом. И он знал, что фигура в чёрном плаще, что следила за ними, была ключом к их судьбе.
Глава XII: Кровь на камне
Нарон Дюйс шагал по тропе, что поднималась к горам, его сапоги, потёртые и покрытые пылью, скользили по щебню, что усыпал землю, как осколки древних костей. Горы, серые и суровые, возвышались впереди, их пики, острые, как клыки, царапали небо, где облака, тяжёлые и чёрные, плыли, как корабли перед бурей. Река осталась позади, её бурлящий голос сменился воем ветра, что нёс запах камня, мха и чего-то едкого — магии, что текла в этих горах, как яд в венах. Лес отступил, его чёрные деревья сменились редкими кустами, чьи колючие ветви цеплялись за его плащ, алый, но изорванный, как знамя проигранной войны. Воздух был холодным, режущим лёгкие, и Нарон чувствовал, как его шрам на ладони — метка крови, что он пролил в храме — пульсировал, как живое сердце.
Он был высоким и худощавым, около тридцати, с лицом, что могло бы быть красивым, если бы не холод в его глазах, цвета зимнего неба. Его волосы, тёмные и спутанные, падали на лоб, а меч, длинный, с рукоятью, обмотанной потёртой кожей, висел на поясе, его клинок, отполированный до зеркального блеска, был покрыт царапинами, как карта его жизни. Нарон был человеком, что вернулся из тьмы, из места, где река текла вверх, где глаза, горящие, как звёзды, звали его остаться. Ритуал в храме сделал его частью теней, и теперь он чувствовал их шёпот, их голод, их гнев, как будто они жили в его крови. Он дал клятву защищать Лину, но каждый шаг к горам был как шаг к пропасти, где его прошлое ждало, чтобы забрать его назад.