Рядом шагала Лина, хрупкая девочка десяти лет, с русыми волосами, влажными от горного тумана, и глазами, тёмными и огромными, что видели за грань. Её платье, выцветшее и порванное, цеплялось за камни, а плащ, слишком большой, волочился по земле, как память о её матери. Её дар — видеть духов, тени, нечто за реальностью — был тем, что связывало их всех с храмом, и Нарон знал, что её свет, её сила, была тем, что тени хотели погасить. Он смотрел на неё, его сердце сжималось, как будто когти волколака вонзились в грудь, и он чувствовал, как его клятва, его долг, были как цепи, что держали его на этом пути.
Ролгар, её отец, шёл впереди, его фигура, крепкая, как дуб, была напряжена, как лук, готовый к выстрелу. Его борода, рыжая, с нитями седины, была заплетена в косу, а шрамы, что покрывали его лицо, блестели в свете луны, как старые долги. Лук, вырезанный из ясеня и украшенный резьбой волчьих голов, висел на его плече, а колчан со стрелами, чьи серебряные наконечники сверкали, был полон. Его серые глаза, как буря, искали следы в тенях, и Нарон видел, как его рука, сжимающая нож, дрожит, как будто он чувствовал ту же тьму, что и он.
Лира, ведьма степей, шагала чуть позади, её тёмно-зелёный плащ, с вышитыми рунами, колыхался на ветру, как трава. Её кожа, тронутая загаром, блестела от пота, а чёрная коса, туго заплетённая, падала на спину. Татуировки, тонкие линии рун, вившиеся вокруг её шеи и запястий, светились слабо, как угли, а амулет — чёрный камень в форме глаза — висел на её груди, тёплый, как живое сердце. Её глаза, острые, как обсидиан, искали знаки в горах, и Нарон знал, что её магия, её песни, были их щитом, но и её бременем.
Торин Валтэр, наёмник с острым языком, замыкал шествие, его серый плащ, покрытый пылью, колыхался, как тень. Худощавый, с шрамом, что тянулся от виска к щеке, он был быстрым, как кошка, и его ножи, с рукоятями из кости, блестели, как зеркала. Его карие глаза, полные подозрения, то и дело возвращались к Нарону, и Нарон чувствовал его недоверие, как нож, что ждал его спины.
Они шли к крепости, о которой говорила Лира, к месту, где хранились записи о тенях, о ритуале, о том, что связало их с тьмой. Нарон не верил в ответы, но он верил в Лину, в её свет, в клятву, что он дал. Храм, его бассейн, его тени — всё это было как яд, что текло в его венах, и он знал, что тени, что крались за ним, были ближе, чем когда-либо. Волколаки отступили, но их запах — кровь, железо, магия — витал в воздухе, и Нарон чуял их, как чуял реку, что текла вверх, в том месте, где он был никем.
Он остановился, его рука невольно сжала рукоять меча, и он прислушался. Горы были слишком тихими, их камни, серые и холодные, молчали, как будто ждали. Его шрам на ладони запульсировал, как предупреждение, и он заметил их — знаки, три зрачка, вырезанные на скале, что светились, как руны в храме, слабым, но живым светом. Они были повсюду, их линии, тонкие и изогнутые, казались глазами, что следили за каждым шагом.
— Лира, — сказал Нарон, его голос был холодным, но твёрдым, как лёд. — Они здесь.
Ведьма шагнула к скале, её татуировки вспыхнули, как угли. Она коснулась знака, и её лицо стало мрачнее, чем горная тьма.
— Они не просто следят, — сказала она, её голос был низким, с восточным акцентом, что резал слух, как нож. — Они зовут. Они знают, что мы идём к крепости. И они… боятся.
Торин сплюнул на землю, его ножи блеснули в лунном свете.
— Боятся? — сказал он, и в его голосе была насмешка, но глаза выдавали тревогу. — Они не боятся, ведьма. Они играют. И мы — их мишени.
Ролгар посмотрел на знаки, его шрамы напряглись, как старые верёвки.
— Если они боятся, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, — то мы близко. Крепость. Ответы. Но я не доверяю этим горам.
Лина, прижавшаяся к Лире, заговорила, её голос был тонким, но ясным, как звон колокольчика.
— Они видят нас, — прошептала она, её глаза были полны слёз. — Они знают, что я вижу их. И они… хотят меня остановить.
Нарон опустился на колено, его рука легла на её плечо, и его шрам на ладони запульсировал, как живое сердце.
— Они не возьмут тебя, — сказал он, его голос был твёрдым, как сталь. — Я обещал. И я сдержу.
Ролгар посмотрел на него, его шрамы блестели, как старые долги.
— Ты сдержишь, — сказал он, его голос был низким, как рычание. — Но если ты их приведёшь, я сам перережу тебе глотку.