Рядом шагала Лина, хрупкая девочка десяти лет, с русыми волосами, спутанными и влажными от тумана. Её платье, выцветшее и порванное, цеплялось за траву, а плащ, слишком большой, волочился по земле, как память о её матери. Её глаза, тёмные и огромные, видели за грань, и Лира знала, что её дар — видеть духов, тени, нечто за реальностью — был тем, что держало их всех в этой ловушке. Лина была светом, но её взгляд, полный знания и страха, был как нож, что резал Лире сердце.
Ролгар, её отец, шёл впереди, его фигура, крепкая, как дуб, была напряжена, как лук, готовый к выстрелу. Его борода, рыжая, с нитями седины, была заплетена в косу, а шрамы, что покрывали его лицо, блестели в лунном свете, как старые долги. Лук, вырезанный из ясеня и украшенный резьбой волчьих голов, висел на его плече, а колчан со стрелами, чьи серебряные наконечники сверкали, был полон. Его серые глаза, как буря, искали следы в долине, и Лира видела, как его рука, сжимающая нож, дрожит, как будто он чувствовал ту же тьму, что и она.
Нарон Дюйс, человек, что принёс тьму, шагал чуть позади, его алый плащ, изорванный и грязный, развевался, как знамя поражения. Высокий и худощавый, с глазами, цвета зимнего неба, он был загадкой, человеком, что вернулся из-за грани, и Лира чувствовала, как тени, что крались за ним, смотрят и на Лину. Его меч, длинный, с рукоятью, обмотанной потёртой кожей, висел на поясе, и Лира знала, что его клятва защищать Лину была как цепь, что держала его здесь.
Торин Валтэр, наёмник с острым языком, замыкал шествие, его серый плащ, покрытый пылью, колыхался, как тень. Худощавый, с шрамом, что тянулся от виска к щеке, он был быстрым, как кошка, и его ножи, с рукоятями из кости, блестели, как зеркала. Его карие глаза, полные подозрения, то и дело возвращались к Нарону, и Лира чувствовала его недоверие, его страх, как нож, что ждал своей минуты.
Они покинули крепость, её залы, её руны, её пепел, но ответы, что они нашли, были как яд, что тек в их венах. Записи говорили о тенях, памяти, что жила в крови тех, кто видел грань, о ритуале, что сделал их мостом между мирами, и о фигуре в чёрном, женщине, что была как они, но хотела стать тенью. Лира чувствовала её, её разум, её силу, и она знала, что та женщина, что следила за ними, была ближе, чем они думали. Долина, что лежала перед ними, была их дорогой, но Лира чуяла её — тьму, что ждала, её шёпот, её глаза, что горели, как звёзды.
Она остановилась, её рука невольно легла на амулет, и она прислушалась. Долина была слишком тихой, её трава, её деревья, её холмы молчали, как будто ждали. Её татуировки запульсировали, как предупреждение, и она заметила их — знаки, три зрачка, вырезанные на камне у тропы, что светились, как руны в крепости, слабым, но живым светом. Они были повсюду, их линии, тонкие и изогнутые, казались глазами, что следили за каждым шагом.
— Нарон, — сказала Лира, её голос был низким, но твёрдым, с восточным акцентом, что резал слух, как нож. — Они здесь. Опять.
Нарон шагнул к камню, его глаза, холодные, как лёд, сузились, глядя на знаки.
— Они не отступают, — сказал он, его голос был тихим, но в нём была тень страха. — Они знают, что мы узнали. И они… боятся её. — Он кивнул на Лину.
Ролгар посмотрел на знаки, его шрамы напряглись, как старые верёвки.
— Боятся? — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым. — Тогда почему они не нападают? Что они ждут?
Торин сплюнул на землю, его ножи блеснули в лунном свете.
— Они ждут её, — сказал он, и в его голосе была насмешка, но глаза выдавали тревогу. — Твоей дочери, охотник. Или его. — Он кивнул на Нарона. — Кто из вас больше их игрушка?
Лина, прижавшаяся к Ролгару, заговорила, её голос был тонким, но ясным, как звон колокольчика.
— Они не ждут, — прошептала она, её глаза были полны слёз. — Они зовут. Они хотят, чтобы я пришла. И она… она с ними.
Лира почувствовала, как её кровь стынет. Она знала, о ком говорит Лина — фигура в чёрном, женщина, что была как они, но чья цель была другой. Она коснулась амулета, её татуировки вспыхнули, как угли, и она запела, её голос, низкий и древний, вплёлся в тишину долины. Знаки на камнях потускнели, их свет угас, но Лира знала, что это лишь отсрочка. Она чувствовала тени, их шёпот, их гнев. И она чувствовала её, женщину в чёрном, её разум, её силу, что была как зеркало её собственной магии.
— Мы не можем остановиться, — сказала она, её голос был холоднее, чем горный ветер. — Долина — наш путь. Но она близко. И она не одна.