Он был худощавым, около тридцати, с лицом, что могло бы быть острым, если бы не шрам, что делал его похожим на человека, которого жизнь била чаще, чем он бил её. Его волосы, тёмные и спутанные, падали на глаза, карие и подозрительные, что видели больше, чем он хотел. Его ножи, с рукоятями из кости, висели на поясе, их лезвия, отполированные до зеркального блеска, были как его язык — острые и готовые резать. Торин был наёмником, человеком, что выживал там, где другие ломались, но теперь, после храма, после руин, после Эйры, что шагала связанная под его надзором, он чувствовал себя крысой, что бежала от огня. Его шрам заныл, как предупреждение, и он знал, что река вела их к концу — к ответам, к бою, к крови.
Рядом шагала Эйра, её руки, связанные верёвкой, были напряжены, её плащ, чёрный, как ночь, был изорван, но её глаза, горящие, как угли, были живыми, как будто она всё ещё пела свою песнь. Она была молодой, около двадцати пяти, с кожей, гладкой, как мрамор, и волосами, чёрными, как ночь, что падали на плечи. Её посох, отобранный и привязанный к поясу Торина, был холодным, но его руны, тонкие и изогнутые, всё ещё шептались, как будто помнили её магию. Торин смотрел на неё, его рука сжимала нож, и он чувствовал, как его шрам ноет, как будто она была не просто пленницей, а угрозой, что ждала своего часа.
Лина, хрупкая девочка десяти лет, шагала впереди, её русые волосы, спутанные и влажные от тумана, блестели в лунном свете. Её платье, выцветшее и порванное, цеплялось за траву, а плащ, слишком большой, волочился по земле, как тень её матери. Её глаза, тёмные и огромные, видели за грань, и Торин знал, что её дар — видеть духов, тени, нечто за реальностью — был тем, что делало её их светом и их проклятьем. Он смотрел на неё, его сердце сжималось, как будто когти волколака вонзились в грудь, и он чувствовал, что её свет был тем, что держало их всех.
Ролгар, её отец, шёл рядом с Линой, его фигура, крепкая, как дуб, была напряжена, как лук, готовый к выстрелу. Его борода, рыжая, с нитями седины, была заплетена в косу, а шрамы, что покрывали его лицо, блестели в лунном свете, как старые долги. Лук, вырезанный из ясеня и украшенный резьбой волчьих голов, висел на его плече, а колчан со стрелами, чьи серебряные наконечники сверкали, был полон. Его серые глаза, как буря, искали следы в тумане, и Торин видел, как его рука, сжимающая нож, дрожит, как будто он чувствовал ту же тьму, что и он.
Лира, ведьма степей, шагала чуть впереди, её тёмно-зелёный плащ, с вышитыми рунами, колыхался на ветру, как волна. Её кожа, тронутая загаром, блестела от пота, а чёрная коса, туго заплетённая, падала на спину. Татуировки, тонкие линии рун, вившиеся вокруг её шеи и запястий, светились слабо, как угли, а амулет — чёрный камень в форме глаза — висел на её груди, тёплый, как уголь. Её глаза, острые, как обсидиан, искали знаки в реке, и Торин, хоть и не доверял её песням, знал, что её магия спасала их не раз.
Нарон Дюйс, человек, что принёс тьму, замыкал шествие, его алый плащ, изорванный и грязный, развевался, как знамя поражения. Высокий и худощавый, с глазами, цвета зимнего неба, он был загадкой, человеком, что вернулся из-за грани, и Торин чувствовал, как тени, что крались за ним, смотрят и на Лину. Его меч, длинный, с рукоятью, обмотанной потёртой кожей, висел на поясе, и Торин видел, как его шрам на ладони, метка ритуала, пульсирует, как живое сердце.
Они шли вдоль реки, следуя её течению, с Эйрой, что была их пленницей, но и их ключом. Крепость дала им ответы — тени были памятью, ритуал — мостом, Лина — ключом, а фигура в реке — древней силой, что хотела их всех. Эйра знала больше, чем говорила, и Торин, чьё недоверие было как нож, что он держал у её горла, был готов резать, если она солжёт. Его шрам заныл, как старый долг, и он знал, что река вела их к концу — к ответам, к бою, к крови.
Он остановился, его рука невольно сжала рукоять ножа, и он посмотрел на Эйру. Её глаза, горящие, как угли, были полны боли, но и силы, как будто она всё ещё пела свою песнь. Он чувствовал её магию, её разум, её страх, и его шрам заныл, как предупреждение. Река была слишком тихой, её воды текли, как время, но в их шёпоте было что-то иное — песнь, низкая и древняя, что резала душу.
— Говори, — сказал Торин, его голос был низким, но острым, как лезвие. — Что ты знаешь? Кто она? Фигура в реке. Или мои ножи спросят сами.