Анжела взяла свой стандартный ланч — кофе с сахаром и маленькую пиццу с шампиньонами, устроилась за столиком у окна (очень удобно наблюдать за улицей) и приступила к трапезе. Через полминуты за её столик сел высокий спортивный парень в кожаной куртке.
— Сеньора Альворанте, — начал он почти шепотом по-испански, — пожалуйста, выслушайте меня спокойно…
— Приходите в редакцию, там поговорим! — ответила Анжела, тоном голоса показывая недовольство таким бесцеремонным вторжением в свою приватную жизнь (еда — процесс весьма личный!).
— Сеньора Альворанте, я только что был в вашей редакции. Там слишком много посторонних людей. Не будем вводить их в грех праздного любопытства. Однажды я подарил вам сенсацию, и сегодня я пришел получить долг…
— Я не понимаю, о чем вы говорите!
— Месяц назад вы получили горячую информацию о погибших мексиканских девушках. Помните?
(Ещё бы она не помнила! Анжелу Альворанте после появления статьи буквально осаждали не только коллеги из других газет, но и полицейские, и родственники многих других бесследно пропавших нелегальных иммигрантов. И один раз приходил увешанный золотом жирный мексиканец и очень интересовался приметами анонимного информатора.)
— Чем вы докажете, что это были именно вы? — засомневалась журналистка, но подсознательно она уже поняла — парень употреблял именно тот литературный испанский, на котором ей рассказали о трагедии.
— У меня почти нет письменных доказательств. Но я был за рулем того грузовика. Вот мои водительские права.
Анжела разглядела весь список водительских категорий. Полный комплект чуть не четверть алфавита. И выданы в Лондоне, Соединенное Королевство. Она поверила.
— А зачем вы назвали шофером Антонио Лумиса?
— Так мне приказали федеральные агенты, нужно было отвести от меня подозрение.
— Тогда вы должны немедленно исчезнуть. Очень многие хотели бы поговорить с вами…
— Я понимаю! Но мне нужна ваша помощь, ибо до своего исчезновения я должен завершить некоторые неотложные дела.
— И чем же я могу вам помочь?
— Мне нужно внезапно встретиться и спокойно поговорить с новым любовником актрисы Сэнди Стивенс.
Удивление Анжелы Альворанте казалось безмерным:
— Но как я могу это сделать!? Даже в нашем отделе светской хроники имя Сэнди Стивенс не упоминали уже несколько лет.
— У вас есть знакомые в подобном отделе какой-нибудь крупной газеты из Беверли-Хиллз?
— Нет. Светская хроника не интересуется жизнью мексиканцев.
— Тогда направьте меня к другому журналисту. Газетный мир тесен, знакомства там так переплетены, что выйти на специалиста по сплетням и слухам я смогу уже к вечеру. С вашей помощью, разумеется! В конце концов, когда-нибудь я подарю вам ещё одну сенсацию. Если останусь жив…
— Пойдемте! — она встала из-за стола.
— Одна деталь. Я бы не хотел, чтобы ваши коллеги знали, что я говорю по-испански…
В редакции Анжела пододвинула к себе телефон и приступила к поискам. Иногда при приветствии назывались женские имена, иногда — мужские. С некоторыми беседа велась изысканно вежливо, других собеседников Анжела награждала смешными прозвищами. Примерно после десятого разговора она протянула терпеливо ожидающему Боксону листок бумаги:
— Сегодня по этому адресу будет вечеринка. Сэнди Стивенс — в числе приглашенных. Она должна придти со своим Жозефом — ведь так его зовут?
— Да, его зовут именно так. Я даже не знаю, когда я смогу отблагодарить вас…
— Сделай взнос в фонд гватемальской революции.
— Обязательно! Теперь у меня огромная личная просьба: пожалуйста, забудьте навсегда о моем существовании…
Продюсер Маркус Лоунс организовал вечеринку на своей вилле, повисшей на обрывистом берегу в удачной близости от полосы прибоя — можно было наблюдать, как волны останавливаются в метре от невысокого ограждения. Архитектор, когда-то строивший виллу для чикагского мясоконсервного барона, был талантлив. Консервный барон прожил на вилле десять лет и умер от инсульта, узнав что его дочь увлеклась борьбой за права этнических меньшинств. Так как бесправные этнические меньшинства бесконечно и беззастенчиво требовали денег, причем, желательно, наличных и не облагаемых налогом, то вилла вскоре была выставлена на продажу. А Маркус Лоунс как раз в это время получил неплохую прибыль сразу от двух кинокартин, и архитектурный шедевр, так превосходно вписанный в ландшафт, достался ему. Через год за эту виллу давали уже в два раза больше, но продюсер без колебаний пресекал все разговоры о продаже.