— Да-да, Петя, ты тоже расслышал правильно. Мне ничего не нужно от Толкунова. Абсолютно. То есть, — замялась я, — мне не нужен его бизнес, его зарубежные счета, его недвижимость… В общем, пусть он оставит сыну средства на образование и наш дом. Вот, собственно и все…
Яков Исаевич крякнул:
— Я не вправе вмешиваться в ваши дела и оспаривать ваше решение. Но позвольте заметить, что даже без завещания вашего мужа и без его дарственных половина имущества и половина бизнеса в любом случае принадлежит вам. Стоит ли отказываться от денег? Ведь вы просто разводитесь, насколько я понимаю. И вам будут нужны средства…
Ха! Как у людей все просто! «Вы просто разводитесь». Интересно, показывали вам в школьные годы, уважаемый Яков картину «Последний день Помпеи»? Или вы, может быть, увлекались приключениями, хотя бы телепрограммой «Клуб кинопутешествий»? Тогда мне не пришлось бы вам объяснять, что такое цунами, тайфун, землетрясение и иные природные катаклизмы, которые, почему-то во всех договорах считаются «обстоятельствами непреодолимой силы». А у меня положение хуже. Такой форс-мажор, что врагу не пожелаешь. В этом вашем «вы просто разводитесь» приговор всей моей жизни. Вам же не говорили, что вы дрянь, или клуша, или садистка? Точнее, садист? То-то! И хрена ли вы теперь говорите со мной казенным языком? Ну, что я должна тебе сказать, нотариус, что?!
— Все деньги, которые мне будут нужны, я заработаю я сама. Мне просто нужно быть уверенной в том, что у сына останется жилье и средства на то, чтобы гарантированно оплатить учебу в Лондоне. Считайте, что мне так будет легче жить.
— Ну, как знаете…, — Яков Исаевич подозрительно покосился на меня, словно мог прочесть мои мысли, — А где документ, который составил ваш муж?
Я растерянно глянула на Петра. Тот засвистел и поднял глаза к потолку.
— Петя, где документы?
— У Сергея Тимофеевича спросите…
— Где документы, черт тебя подери? — Корпоративная солидарность… Нет, практически тупая местечковая семейственность, демонстрируемая некрасивым Петиным лицом заставила меня повысить голос до неприличия. Да что это я? Не повысить голос, а заорать.
— Пожалуйста, не ссорьтесь, вмешался нотариус, — В принципе, я сейчас могу составить определенное письмо, в котором мы оговорим ваш отказ от имущества без ссылки, так сказать, на исходный документ. Тем более, что само завещание вашего супруга, или его дарственная пока юридической силы не имеют. Ваш муж жив, здоров и состоит с вами в законном браке. А все средства, недвижимость, бизнес, насколько мне объяснил Лемешев, он вам оставляет в случае своей смерти или расторжения брака, верно?
— Верно. Составляйте бумагу.
— Я отойду тогда с вашего позволения за соседний стол? — нотариус поднялся, — Позвольте мне ваш паспорт.
Я, не глядя, засунула руку в сумочку и вытащила из внутреннего кармашка основной документ гражданина России. Скоро на его страницах одной печатью станет больше. А в сорок пять лет вообще исчезнут все свидетельства моих с Сережкой брачных отношений. Ну и пусть. Петр Иванович, как преданная собака, которая не столько слушается, сколько искренне любит хозяина, заботливо перехватил документ из моих рук и тоже отправился за соседний стол — блюсти правильность нотариальной белиберды. Я с сожалением покосилась на опустевший бокал коньяка, сохранившим липкий отпечаток губ Карлуши и вспомнила, как очень-очень давно, еще в период нашего с Сережкой медового месяца мы выбирали себе в ГУМе рюмки для парадных обедов. Точнее, для единственного свадебного обеда…. Тогда все советские люди были уверены, что коньяк и водку требуется пить исключительно из толстостенных хрустальных рюмок. Это был высший класс! И мы, проигнорировав лекцию по этнографии (мою) а так же семинар по истории КПСС (Сережкин) удрали из универа в главный магазин всея страны, чтобы обеспечить себе на свадьбу две дюжины настоящих, умопомрачительно красивых и страшно дефицитных хрустальных сосудов. Даже, кажется, повздорили в очереди, потому что я хотела купить хрусталь с толстыми витыми бордовыми ножками, а Сергей обозвал мой выбор пошлятиной, настояв на покупке скромного набора, ценой в двенадцать с половиной целковых, без особого декора, зато какой-то неописуемой формы в виде задыхающихся рыбок с разинутыми ртами. К рыбкам прилагался графин в виде рыбы-мамы и безвкусный никелированный поднос с витыми ручками. Дальние родственники этой «красоты», только в более дешевом фарфорово-красочном варианте наверняка пылятся в сервантах сотен тысяч наших соотечественников до сих пор…