Пытаясь удержать наплывающие мощным потоком слезы, я залпом маханула почти полный бокал коньяка и слегка удивилась его карамельному привкусу. Не иначе Карлуша, дабы подсластить пилюлю заказал ароматизированную Метаксу, которую теоретически должны обожать дамы.
— Ну, Витолиночка, подписала? Умница, моя! Ничего не бойся. Не плачь, не бойся, не проси. Бесценная заповедь, видит бог! Будет праздник и на нашей улице! — Карл Иванович похлопал меня по плечу и даже поцеловал в макушку. — Ну что? Мы откланяемся, с твоего позволения? Ладненько? Я тебя завтра наберу, договорились? Ты, если хочешь, можешь пока в моей квартире пожить. Домой, как я понял, ты из-за приезда Сергея не вернешься?
— Спасибо, Карлуша. Мне есть, где остановиться. — Язык почему-то стал свинцовым. — Ты уходи. Уходи, пожалуйста. Мне лучше побыть одной.
— Я понимаю, Витолиночка, понимаю…. Сейчас Петра кликну, чтобы присматривал за тобой… и испарюсь…
10 октября (понедельник, вечер)
Милые мои, женщины. Подруги! Сколько бы мы не уверяли себя в том, что самодостаточны, что независимы, что находим счастье в детях и работе — не верьте! Ни другим не верьте, ни себе…
Вы когда-нибудь видели сдувшийся воздушный шарик? Напоминает ли он — кусок цветной сморщенной резинки — то гордое, парящее над землей великолепие, которое обожают и дети и взрослые, которое олицетворяет праздник? А ведь вроде в самом шарике, из которого выпустили воздух, ничего не изменилось: та же химическая форма у резины, те же красители, тот же вес. Даже надпись на боку «Я тебя люблю» (или любая другая) читается четче, чем на его раздутом собрате.
Вот так и мы, лишенные любви внезапно, никогда не имевшие ее, выдавившие из себя любовь по капле, как воздух из неплотно завязанного шарика — можем декларировать что угодно. Мы даже можем быть искренне убеждены в правдивости своих слов о преимуществе собственных свободы и независимости, но Боженька-то все видит…
Прищурив глаза, которые нестерпимо резал тусклый свет декоративных светильников, я сфокусировала его на гирлянде разноцветных воздушных шаров, украшающих барную стойку.
— Вита, с тобой всё в порядке?
Ну, надо же? Надо мной склонился сам Гоша Великолепный!
— Да. А что?
— Ты уверена?
— Аб-со-лют-но… — я качнулась, с трудом сосредоточившись на расплывающейся Гошиной физиономии, и устало склонила голову на стол.
— Эй! Девушка, не закрывайте глаза! Слышишь меня?!!! Вита, ты слушаешь?!!! Петр, звони в Скорую! Срочно! — по моим щекам какой-то дурак начал хлестать мокрой тряпкой, отвратительно пахнущей суточными щами.
Чувствуя, что земля уходит из под ног, уши заложило как в самолете при посадке, а к горлу подкатывает горячий комок сердца, я из последних сил попыталась пошутить:
— Гоша! Ты воняешь старым козлом. И не смей бить меня тряпкой!
— Петя, ты дозвонился?!! Звони же, твою мать!!!!!!!!!!!!!!! Виточка, у меня нет тряпки. Это просто мои ладони. И ты мне никогда не говорила, что не любишь запах Кензо…
— Гоша, чего ты орешь? Ты в курсе, что я сдувшийся воздушный шарик? И мне… Мне дико не хватает воздуха…. Кто придумал эти воротники! Да оторвите вы его наконец… Этот костюм меня задушит…
— Виточка, не закрывай глаза! Пожалуйста, посмотри на меня. Вот так. Вот и умница. Давай-ка, выпей водички… Ничего-ничего… Глотай! Ну, глотай же… Сейчас я вынесу тебя на свежий воздух! Всё хорошо. Сейчас всё будет просто отлично… Потерпи… Петя!!!!!!!!!!!!!!! Где эти грёбаные врачи?
А умирать, оказывается, совсем не страшно… Подумаешь, чуть-чуть поболит сердце и легкие наполнятся кисловатым воздухом, которые в тебя станут вдувать огромные воздушные шарики. Яркие, веселые, полные жизни и весны… Весны, которой ты уже никогда, наверное, не увидишь…
21 октября (пятница, утро)
Как хорошо, что мне два дня назад принесли ноутбук. Здесь, в больнице нет Интернета. Но, как минимум, дневник я могу вести.
Честно говоря, я уже почти неделю чувствую себя симулянткой. У меня ничего не болит. Кроме спины, которая затекает от постоянного лежания. Ну почему те люди, которые изобрели такие вот дорогущие клиники для VIP-персон, не позаботились о том, чтобы в палате, кроме удобной кровати были еще и письменный стол с не менее удобным креслом? Из-за этой непредусмотрительности я вынуждена который день подряд чувствовать себя каким-то инвалидом. «Каким-то» — это не пренебрежительное отношение к инвалидам настоящим, а простая констатация фактов. Вот уже неделю моя больничная палата представляет собой нечто среднее между военным полевым штабом и великосветской приемной. Кто тут только не побывал? И СМИ, клюнувшие на известие о покушении на жизнь жены известного бизнесмена, и милиция, которая расследует дело о моем отравлении, и весь мой «Твист», перебазировавшийся со Школьной улицы сюда, в Лосиный Остров. Пока до завтрака, то есть, до 8-00, еще есть минут сорок, я могу записать то, что считаю необходимым рассказать.