— Ой, не строй из себя недоумка, Сережа. Тебе это не идет, — я презрительно сощурилась и отвернулась.
— Да я ничего не понимаю, черт вас подери! — Сергей снова заорал. — При чем тут твоя беременность, хотя я и рад, конечно. При чем наш будущий ребенок и жена Качалова? Какая связь между этим? И еще малолетку какую-то приплела…. О ком ты говоришь все время? О Юльке нашей?
— Да о том, что не я беременна, а Настенька твоя, — я тоже перешла на крик. — Или ты скажешь, что еще ничего не знал? Тогда я тебя первая поздравляю! Счастливый папаша… И, вообще, хватит делать из меня дуру и хватит скандалить при людях. Вернемся в Москву — поговорим.
— Нет, мы будем говорить здесь и сейчас! — Толкунов решительно указал пальцем на обочину и даже схватился рукой за руль, — Николай, пожалуйста, сейчас же останови машину.
— Колюня, не смей! — я хлопнула водителя по плечу.
— Я выдерну к бениной матери ключи из зажигания, — заорал Толкунов.
Машина послушно вильнула к обочине и мы остановились.
— Вот пускай тебе Коля все и объясняет, — я схватила сигареты и дернула дверцу. — А с меня довольно! Лучше б ты в своем Питере остался. Пусть бы тебе Настя сопли вытирала. Короче, если через пять минут мы не поедем в Москву, я буду ловить попутку.
Дверцей я шваркнула так, что в ушах зазвенело.
На улице стало еще холодней, да к тому же начал накрапывать дождь. Но разгоряченная скандалом с Толкуновым, я нарочно подставляла лицо под прохладные капли, летящие с неба. Муж за мной не вышел, хотя я, честно говоря, в тайне даже от себя рассчитывала именно на это. Неужели он действительно будет расспрашивать Колюню? Вот стыд какой. С другой стороны, стыд — это то, что сделал Сергей Тимофеевич. Стыд — это визит юной Джульетты ко мне на работу. Стыд — это видеть, как меня жалеют посторонние люди и при этом смущенно опускают глаза, потому что и так все всем понятно — седина в бороду, бес в ребро, как недавно мне кто-то сказал. Господи, ну почему это произошло именно со мной?
Я помню как когда-то, очень давно, к моей маме, тогда еще молодой и красивой, начал захаживать в гости наш сосед и отец моей лучшей подружки, дядя Володя. Мама рано похоронила отца и долгие годы жила вдовой. Но не только со мной, а еще и с мамой отца, своей свекровью, а моей бабушкой. Каково было маме тринадцать лет жить в монашках — я не знаю. Но до самой смерти Анны Георгиевны к маме на пушечный выстрел не приближался ни один человек противоположного пола. То ли потому, что моя бабушка была большим партийным начальником и ее все, в том числе и потенциальные мамины ухажеры, очень боялись. А то ли просто потому, что мама сама не хотела причинять боль свекрови, предавая память ее сына.
Но уже через пару месяцев после смерти бабушки к нам домой стал приходить сосед. То починить что-нибудь. То забрать у мамы какие-то документы с работы (они еще и трудились в одном и том же конструкторском бюро). Я долго ничего плохого не подозревала. Мы даже продолжали дружить с дяди Володиной дочкой. Вот только домой к нам Иру приглашать мамулечка мне почему-то не советовала. Но шила в мешке не утаишь. Я отчетливо помню, как однажды вечером мама и дядя Володя вошли в квартиру вместе, принаряженные, явно вернувшиеся то ли из кино, то ли из ресторана. Мама держала в руках букет осенних астр, а Иркин папа — небольшой саквояж.
— Ты совсем уже большая девочка, Вита! — мама волновалась и краснела, — Поэтому мы решили сказать тебе правду. Я и Володя любим друг друга и жить теперь будем вместе.
— А Ирка? — ляпнула я первое, что пришло в голову, — Она тоже будет жить у нас?
— Нет, Ирина останется со своей мамой. Владимир Николаевич разводится с женой…
Мне трудно передать словами тот кошмар, который последовал за уходом дяди Володи из дома. Почти два месяца мама и ее новоиспеченный муж стойко держали осаду. Их клеймили и поносили все: соседи, сослуживцы, бывшая жена дяди Володи, учителя моей школы, даже мои одноклассники. Хотя, если честно, одноклассники, науськиваемые Иркой, только делали вид, что осуждают мою маму. На самом деле, я точно знала, что у многих в семьях бушуют скандалы почище любого развода. И мои подружки, у которых не было пап, или были, но папы-алкаши, папы-тунеядцы, с удовольствием согласились бы на то, чтобы и их мамы встретили свою любовь, пусть даже в таком пожилом, как нам тогда казалось, возрасте — в сорок лет!
Закончилось все очень просто. Наша семья переехала в другой район. Из престижного центра на самую окраину. Родители уволились с прежней работы и устроились в КБ какого-то заштатного НИИ, а я сменила школу. Но остался с той поры в моей душе какой-то осадок, привкус чего-то крайне неприличного, стыдного, аморального… Я видела, что мои «старички» искренне любят друг друга, радовалась за них, но никогда не забывала злые, покрасневшие от слез и опухшие глаза Ириной мамы, когда она пришла к нам скандалить и обзывала мою маму и своего бывшего мужа самыми погаными словами.