— Виток, прости, — возле меня материализовался Сережа, — Я ж ничего не знал. Муж тоже достал сигарету.
— Чего не знал? — нахохлилась я
— Да совсем ничего. Никакой Настеньки в природе не существует. А даже если и существует, то ко мне точно не имеет никакого отношения.
— Сережа, ты болен? Я сама ее видела. Своими собственными глазами. Так же отчетливо как тебя сейчас, — я пыталась понять, какую игру затеял Толкунов.
— Витолина Витальевна, — обойдя машину, к нам приблизился Колюня, — Похоже, чист наш Тимофеевич. Он нам… мне…, словом, нашему «Твисту» дал две тысячи долларов, чтобы мы разобрались с этой подставой.
— Эх, мужики… Покобелили и в кусты? — я от злости закурила вторую или третью сигарету подряд, — Да вы о девушке подумайте! Я уже про себя не говорю… Не надо играть ни в какие игры. Настя ждет ребенка от Толкунова. Вы же сами мне с Петром Ивановичем звонили, когда я была у Качаловой, — я расстроено посмотрела прямо в глаза Колюне.
— Понимаешь, Витальевна, какое тут дело — Колюня не отвел взгляд своих бездонных черных глаз, — я верю Тимофеевичу, а не какой-то медицинской карточке. Может, эта Настя аферистка и все сама придумала. Это же с ее слов отец записан. Да и в офисе у нас, ты вспомни, она сказала, что все обсудила с Сергеем Тимофеевичем, а он знать ничего не знает.
— Виток, ну ты сама вспомни, сколько раз я не ночевал дома? По пальцем же можно пересчитать за последние годы. И то, только тогда, когда улетал в командировку или аврал на работе разгребал, — Сергей отнял у меня сигарету и выбросил ее далеко в темноту. Огонек, прочертив тонкую оранжевую дугу, исчез в мокрой траве.
— Да? А сколько раз ты задерживался? — продолжала упорствовать я, но в душе уже потихоньку разливалось блаженное тепло и отчаянное желание поверить в то, что мой Сережка говорит правду.
— А сколько раз за вечер я тебе звонил, когда задерживался? — Сергей почувствовал перемену моего настроения и спешил закрепить успех — Как ты себе это представляешь? Я лежу с любовницей и каждые полчаса названиваю законной жене?
— Ну не приснилась же мне эта Настенька, — почти взмолилась я, чувствуя, что уплываю и уже отчаянно верю мужу.
— А вот этим мы с Петром Ивановичем и займемся. Прямо завтра с утра, — Колюня страшно довольный и бледный более обычного решительно направился к машине.
Всю дорогу до Москвы я мирно проспала в объятиях Толкунова на заднем сидении, чувствуя надежное тепло его рук, радуясь его близости, веря, что все мои страхи остались позади и тихо ликуя оттого, что за всеми этими семейными разборками Сережа совершенно забыл о первопричине нашей ссоры — его запрете связываться с семейством Качаловых.
28 сентября (среда, утро)
Впервые за последний год я бессовестно проспала работу. Ну и кто меня осудит? По натуре я жаворонок. Точнее, по искреннему убеждению собственного супруга — жуткий мутант — совожаворонок. Ложусь я, как правило, после полуночи (хотя тереть глаза и позевывать начинаю значительно раньше), а вскакиваю еще до рассвета — в пять, шесть часов утра. Никто меня к этому графику не приучал, нужда не заставляла, просто так получается, что вечерами, даже не смотря на отчаянное желание пойти в постельку, любопытство берет верх, и я продолжаю бодрствовать. Какое любопытство? Да обычное. То фильм интересный по телевизору покажут, то книжка попадется с интригующим сюжетом, и я никак не могу уснуть, пока не дочитаю до конца или до черных мух перед глазами. Ну а утром я просыпаюсь с петухами. Нет, никто меня специально не будит, Боже упаси… Просто в какой-то момент, переворачиваясь с боку на бок, я открываю глаза и с очевидностью понимаю, что больше закрыть их и сладко заснуть не сумею. Потому как тут же находится куча дел: сходить в туалет, выкурить сигаретку, водички попить, кофе… Ну, а когда любое из этих действий совершено — о каком сне может идти речь?
Поэтому я либо отправляюсь к компьютеру, либо усаживаюсь с недочитанной с ночи книжкой на кухне, либо пытаюсь соорудить домашним завтрак, опережая вездесущую Клару. Было время, когда я по утрам выбегала на улицу поселка, беря с собой в качестве сопровождающих наших трех ротвейлеров — бабушку Герду, маму Неську и внучку Лису… Но с тех пор, как в прошлый новый год любимица Сережки — Несси — умерла от рака, я прекратила пробежки с собаками. Мне очень тяжело привыкнуть к тому, что вместо трех упитанных симпатяг за мной будут бежать только две. В общем, кто терял любимую собаку — тот меня поймет…