билет,
куда не допускают
после шестнадцати...
Так не просто понимать все.
* * *
Графоманы Москвы,
меня судите строго,
но крадете мои
несуразные строки.
Вы, конечно, чисты
от оплошностей ложных.
Ваши ядра пусты,
точно кольца у ножниц.
Засвищу с высоты
из Владимирской пустоши –
бесполезные рты
разевайте и слушайте.
Диалог Джерри, сан-францисского поэта
– Итак, Джерри,
в прошедшем поэт, в настоящем просящий суда,
свидетель себя и мира в 60-е года?
– Да!
– Клянетесь ответствовать правду в ответ?
– Да.
– Душа – на весах,
ее чашечка, ах, высока,
ее перевесили гири греха и стыда?
вы видите – классик могильный;
как гирю, чугунный несет постамент,
висит над весами, как гиря,
пустынных окон чернота,
родители воют, как гидры:
детей их сманили куда?
Вы их опровергнете или...
– Нет.
– Живя на огромной, счастливейшей из планет,
песчинке из моего решета...
– Да.
– ...вы производили свой эксперимент?
– Да.
– Любили вы петь и считали, что музыка – ваша звезда?
– Да.
– Имели вы слух или голос и знали хотя бы предмет?
– Нет.
– Вы знали ли женщину с узкою трубочкой рта?
И дом с фонарем отражался в пруду, как бубновый валет?
– Нет.
– Все виски просила без соды и льда?
– Нет, нет, нет!
– Вы жизнь ей вручили. Где женщина та?
– Нет.
– Вы все испытали – монаршая милость, политика,
деньги, нужда,
все, только бы песни увидели свет,
живую славу с такою доплатою вслед!
– Да.
– И все ж, мой отличник, познания ваши на «2»?
– Да.
– Хотели пустыни – а шли в города,
смирили ль гордыню, став модой газет?
– Нет.
– Вы были ль у цели, когда стадионы ревели вам: «Дай!»?
– Нет.
– Иль, может, когда отвернулись, поверив в наветы
клевет?
– Почти да.
– В стишках все – вопросы, в них только и есть что
вреда,
производительность труда
падает, читая сей бред?
– Да.
– И все же вы верите в некий просвет?
– Да.
– Ну, мальчики, может,
ну, девочки, может,
но сникнут под ношею лет,
друзья же подались в искусство «дада»?
– Кто да.
– Все – белиберда,
в вас нет смысла, поэт!
– Да, если нет.
– Вы дали ли счастье той женщине, для
которой трудились, чей образ воспет?
– Да.
то есть нет.
– Глухарь стихотворный, напяливший джинсы,
ноешь, наступая на горло собственной жизни?
Вернешься домой – дома стонет беда?
– Да.
– Вам нравилось Небо
Двадцатого Века?
– Да!
– Кричат журавли в снегопадах,
и так же беззвучно кричат
алжатые лица в скафандрах,
как в гаечных ключах?
Вы знали – летящих зачем и куда?
– Нет.
В любви и искусстве метались туда и сюда –
и только в вьетнамском вопросе вам, видите ль, ясен ответ?
– Да.
– Святая война для вас – ложь, срамота?
Убитые дети дороже абстрактных побед?
– Да.
– Вас смерть не страшит, ни клеймо «иностранный агент»?