— Как пройти 'Зеркало', например.
Гудвин просто усмехнулся.
— Почему тогда Райли считает, что 'Зеркало' — ерунда? — наседал я.
— Потому что она, как и я, про него ничего не знает. Но я, хотя бы, знаю, что оно убивает людей. Только людей. А вот как оно это делает и почему — вопрос остаётся открытым. Или ты думаешь, что я из вредности не хочу помочь тебе обойти эту ловушку? — он с улыбкой поглядел на меня. — Нет, парень, это вовсе не моя блажь. Я правда не знаю, как это сделать.
Я потупил взгляд.
— Но могу посоветовать ровно одно, — улыбка исчезла с его лица. — Если ты твёрд в своём стремлении — ты можешь справиться. Что бы ты не увидел, что бы не почувствовал — смотри сквозь это и чувствуй сквозь это. Представь, что впереди светит твоя путеводная звезда. Пусть она маленькая и с трудом просматривается, но ты должен идти к ней несмотря ни на что. Тебе это понятно, человек?
— Да, Гудвин, спасибо.
— Так необычно слышать своё имя, — рассмеялся тот. — Как будто бы душу щекочут.
— Ого, а что это там впереди? — указал я на обломки какой-то техники, темнеющие перед нами.
— Мы подходим к 'Зеркалу'. Писатель, помни, о чём я тебе говорил, и на всякий случай прощай.
— Не волнуйся, Писатель, — подбодрила меня Тина. — Что бы там ни было, я рядом.
— А может как-то обойти? — обернулась к Гудвину Райли.
— Нельзя. Ты же сама прекрасно знаешь.
— А через канализацию? — с надеждой спросила охотница у Тинки.
— Здесь ходы забиты какой-то дрянью, — ответила девочка. — Не пролезть.
— Путь только один — через 'Зеркало', -Гудвин вышел вперёд. — Вы идёте, или возвращаетесь?
— Я иду, — пройдя между Райли и Тинкой, я последовал за ним.
Страшно не было совсем. Я просто не знал, чего мне бояться. Что делать, если ловушку нельзя обойти? Единственный способ — влезть в неё, а уж потом думать, как выбираться.
Дорогу нам частично перегораживал разбившийся вертолёт Ми-8, лежавший на боку. Судя по раскраске он принадлежал МЧС. Отвалившийся хвост машины лежал чуть в стороне, среди переломанных лопастей. По всей видимости, вертолётчики слишком близко подлетели к линии электропередач, и зацепили винтом провода. Пилотов в кабине не было.
— Они что, пытались эвакуировать жителей? — спросил я у Гудвина, указав на вертолёт.
— Нет, — ответил тот, перешагивая через кусок лопасти. — Эти прилетели вон за теми, но грохнулись.
— Ты видел, как это случилось?
— Нет. Просто рассуждаю логически.
— А за кем они прилетали?
— Вон, за теми, — поднял руку Гудвин. — За учёными.
Далее, за вертолётом я разглядел несколько потрёпанных и выгоревших на солнце палаток, и красноватый пенёк дизельного генератора, соединённого проводами с каким-то научным оборудованием. Вездеход, на котором приехали эти люди, стоял в сторонке, возле здания конторы, торговавшей, судя по вывеске, пластиковыми окнами.
Скелеты участников экспедиции были обнаружены за пустым палаточным лагерем. Они лежали кучно, организованно, и, что характерно, в одинаковых позах. Как будто бы перед смертью сидели у телеэкрана, с интересом глядя какую-то передачу. Среди останков учёных я разглядел и пару вертолётчиков, определив их по характерным лётным комбинезонам и шлемам. Такое впечатление, что выбравшись из разбитого вертолёта, они просто подошли сюда, сели и умерли.
— Их всех убило 'Зеркало'?
— Верно, — Гудвин осторожно ступал между человеческими костями.
— Писатель, не торопись, — окликнула меня Райли. — Держись рядом.
— Ты ему не поможешь, тридцать седьмая. С 'Зеркалом' он будет один на один.
— Что это за сияние? — я остановился.
— Началось.
— Писатель, не на… — оборвался за моей спиной голос Райли.
Перламутровое сияние огромным прозрачным экраном пересекало улицу. Сначала я видел в нём своё нечёткое отражение, но вскоре понял, что там отражаюсь не я. Там происходит нечто иное. Причём это происходит не по ту сторону сияния, а как бы в нём самом, как в замысловатой, неевклидовой реальности. Никакой угрозы от этого видения не исходило, хоть я и пытался уловить её намёки. Вместо чувства опасности, душа наполнялась давно забытым умиротворением и покоем. Что-то было в этой иллюзии. Что-то такое, что трудно объяснить. Точнее, вообще невозможно объяснить. Чтобы вы примерно поняли, что я тогда ощущал, вспомните моменты своего пробуждения от самого сладкого и приятного сна, а затем представьте этот процесс наоборот. Когда вы уже в холодной реальности, и имеете возможность нырнуть в тот самый чудесный сон. Вот он — перед вами, вы его предвкушаете и смакуете. Как от такого откажешься?
Постепенно мне стало казаться, что всё совсем наоборот. Мир, в котором нахожусь я, размытый и неестественный, а то, что по ту сторону перламутровой завесы — напротив, реальное, понятное, и вполне доступное. Да и не было уже никакой завесы, никакого сияния. Не было даже улицы. Была лишь чистая и безупречная природа. Деревья качали пышными кронами. Сочные травы стелились под гребешками озорного ветерка, источая пряный, луговой аромат. Порхали мотыльки и вдохновенно пели птицы. Город исчез, но я ощущал его позвоночником, чувствуя, как он смотрит мне в спину глазницами своих окон, пробирая неприятным холодком. Я знал, что если обернусь, то вновь увижу его постылые развалины, пропахшие смертью. Мне этого не хотелось до ужаса.
А ведь это не ловушка. Это выход. Портал наружу. Сквозь аномальные кварталы и турельные вышки. Путь на свободу. Как же это прекрасно! Свобода от всего.
Я вновь вернулся в детство. В ту пору, когда нет никаких серьёзных забот и ответственности, когда голова забита всякой увлекательной ерундой, а мир воспринимается безразмерным, добрым и полным чудес. Каждая мелочь способна вызвать неописуемый восторг, и всё измеряется какими-то простыми, мультяшными категориями. И горя не существует, и смерти не существует, и окружающие краски ярче, чем обычно.
Девушка с белыми как снег волосами, в лёгком, немного прозрачном платье, будто сотканном из тончайшей паутины, босиком ступала по узкой тропинке, и её стройные ножки гладила мягкая трава. На голове красавицы надет свежесплетённый венок. Откуда она появилась? Какая разница. Одной лишь своей походкой и завораживающими движениями эта нимфа способна пленить несчастное сердце. До чего же хороша. Её неотразимая, божественная красота будит внутри меня незабываемые чувства — совершенно не пошлые, наивные, практически детские. Словно я вдруг увидел ангела. То самое ощущение, когда испытываешь удовольствие и счастье от одного лишь созерцания. Нетипичное для нашего грубого, развращённого мира, в котором все привыкли брать и овладевать, не думая о том, что сорванный цветок быстро теряет свою красоту. Как можно быть такими чёрствыми?
С улыбкой я поглядывал на небо, и мне казалось, что по нему плывут волшебные парусники. Попутный ветер развивает их флаги и щедро наполняет ветрила. Где-то вдали играет свирель. А девушка всё удаляется по тропинке, играя с кружащимися вокруг неё бабочками. Мне бы пойти за ней. Но я не готов. Не хочу её преследовать, боясь напугать своим диким видом. По сравнению с ней я выглядел чудовищем, зловонно смердящим на фоне её благоухания. Лучше понаблюдаю за ней издали, как уродливый Квазимодо за прекрасной Эсмеральдой. И порадуюсь немного этому удивительному образу.
Всё было прекрасно. Вот только рюкзак отягощал мои плечи. Тянул назад. Туда, куда я не желал возвращаться. Неслучайно я сравнил себя со звонарём Нотр-Дама. Ведь моя тяжёлая и громоздкая ноша сгибала меня, словно проклятый горб. Нужно было сбросить его. Навсегда. Оставить позади это последнее напоминание о городе-призраке. Выберу местечко поудобнее, где мало травы, положу его на землю, сяду сверху, и ещё немного помечтаю. С этими мыслями я обернулся, сделал несколько шагов, выискивая подходящую прогалину, и онемел, увидев свой пыльный, пожелтевший от времени рюкзак, лежащий на заросшем мхом асфальте, возле небольшой груды костей. Моих костей, присыпанных пылью и пожухшими листьями. Сколько же лет прошло? Пять? Десять? А может быть сто?
— Нет, — попятился я от этого страшного места. — Не верю. Это неправда. Это иллюзия.
Ничего уже не вернуть. И никто о тебе не заплачет. Тебя уже нет. И не будет больше никогда.