— Не надо. Пожалуйста. Я хочу выбраться!
Тут я вспомнил и про свой путь, и про своих спутников, и про свою бессмысленно потерянную жизнь. Но было уже слишком поздно. Ничего уже не вернуть. И никто обо мне не заплачет. Я опоздал на тысячу лет…
— Ситуационный анализ.
Чёрт… Что со мной? Где я? Откуда столько света?
— Внимание, блок 9 активирован. Производится загрузка данных.
— Это последний, — на смену компьютерному голосу пришёл голос человеческий. — Мы сильно рискуем.
— Всё в порядке. За время тестирования предыдущих образцов было собрано достаточно необходимого материала. Он станет лучшим.
— Да, но при этом он изменится окончательно. В попытках доработать и усовершенствовать, мы лишаем его главного. Той самой основы, на которой строился весь наш эксперимент.
— Пока ещё рано делать выводы. Дадим ему шанс.
В голове на секунду вспыхнула картинка из моих воспоминаний.
— Трудости нам даются Всевищним, щтоби ми их прэадалэвали. Щтоби ми баролыса. Жизн — ест барба, — произнёс кавказец из поезда, и тут же исчез в ослепительном свете.
— Кластер пять первого регистра успешно инсталлирован, — произнёс компьютер.
— Нейросенсорика активна, — обеспокоенно заметил человек. — Он опять нас слышит. Придётся стирать нулевой сегмент.
— Нельзя, — ответил другой. — На этом этапе удаление нулевого сегмента чревато полным отказом остального блока. Пускай слушает. Когда-нибудь, он всё равно узнает правду.
— И всё-таки я сделаю ему успокоительное. Пусть поплавает в фоновых галлюцинациях, пока загрузка не завершилась.
— Сейчас станет вообще замечательно, — возникла передо мной Райли в газовой маске.
Из масочного стекла мне в лицо ударил сноп света, и я вновь ослеп.
— Кластер три второго регистра успешно инсталлирован…
— Что там с континуумом? — человек обратился к ещё одному невидимке, присутствующему рядом и доселе молчавшему.
— Пока нет. Продолжаю искать.
— Торопись. У нас на подходе четвёртый регистр.
— Этот процесс от меня не зависит. Пригодных переменных просто нет. Все его вариации гибнут.
— Ищи дальше.
— Глупый, дерзкий примат, — вынырнула из света перекошенная харя Грязного Гарри и вновь утонула.
— Кластер четыре…
Там станет счастлива она,
И, наконец, обручена, в своём придуманном раю.
Что со мной происходит? Вокруг то и дело всплывали какие-то лица, сменяющие друг друга. Проносились мимолётные события, то ли из прошлого, то ли из будущего. Звучали голоса и песни. Я ничего не понимал.
— Есть! Нашёл подходящий континуум! Координаты 63037-57083 вариационный сектор 27-F-80.
— Отлично! Писатель? Писатель, ты меня слышишь? Иди на звезду!
— На какую звезду. Я не понимаю.
— Представь, что впереди светит твоя путеводная звезда, — вдруг заговорил в моей голове голос Гудвина. — Пусть она маленькая и с трудом просматривается, но ты должен идти к ней несмотря ни на что.
— Но я не вижу никакой звезды! Или… Или может быть вижу?
В клокочущей темноте мелькнул проблеск. Он не был ни звездой, ни даже лампочкой. Просто какая-то вспышка озарения. Сам я болтался в тёмной невесомости, не чувствуя никакой опоры. Под руки и под ноги то и дело попадались сгустки темноты, на которые я пытался опираться, как на болотные кочки, но они тут же разваливались под моей тяжестью. Вокруг меня не вакуум. Эта субстанция имеет плотность. Перемешивается, сворачивается, как прокисшее молоко. При этом, моё тело явно легче, а значит, от пространства можно отталкиваться, как от воды. Так я и сделал, начав неуверенно, по-лягушачьи двигать конечностями. Было непонятно, плыву я, или барахтаюсь на месте. Но просветление становилось чётче и ближе. В итоге, я увидел ровный светящийся круг, из которого в разные стороны иглами были солнечные лучи, высвечивающие в темноте мириады мельчайших частиц, хаотично плавающих вокруг меня. По их мельтешению я наконец-то стал ощущать, что двигаюсь к свету, а не наоборот.
Из яркого люка послышались то ли голоса, то ли трели мобильных телефонов. Стеклянный студень, в котором я перемещался, сильно заглушал звуки извне. Быстрее. Окно закрывается. Быстрее.
— Писатель-сатель-сатель! — вокруг всё всколыхнулось, и я едва не перевернулся кверх тормашками, словно эмбрион в материнской утробе. — Писатель-сатель-сатель!
— Я слышу! Я вас слышу!
— Писатель-сатель-сатель!
Затягивающаяся полынья над моей головой потемнела. Там дёргался какой-то неестественный силуэт.
— Руку, Писатель! — уже без эха донёсся до меня голос Гудвина. — Дай мне руку!
Я, выбиваясь из сил, в последней судороге оттолкнулся ногами от пустоты, и вытянул правую руку в сторону спасительной лунки. Крепкая пятерня схватила мою кисть, и мощной лебёдкой потащила наверх, к свету.
— Живой! Поверить не могу.
Я вдруг понял, что сижу на земле, и Гудвин помогает мне подняться на непослушные ноги. Покачнулся, и тут же был подхвачен с двух сторон Райли и Флинтом.
— Чу-чу! Стоять, не падать! — загудел мне в ухо Флинт.
— Что… Что со мной было? — произнёс я, и тут же, вслед за словами выплеснул на асфальт свой завтрак.
— Эй, аккуратнее! — отпрыгнул в сторону Гудвин.
— Как ты себя чувствуешь? — Райли присела и заглянула мне в глаза.
— Как заново родившийся… Но не подумай, что это хорошее ощущение.
— Впервые вижу, чтобы человек прошёл через «Зеркало», — качал головой Гудвин. — Ты действительно уникальный малый. Расскажи хоть, что там было?
— А-ах, — я лишь отмахнулся.
— Ну а как выбрался?
— Шёл на звезду… Как ты советовал… Спасибо тебе. Если бы не ты…
— Что, правда? — Гудвин поднял брови. — А я ведь просто так про звезду брякнул. Не думал, что поможет, а вон оно как вышло. Ну что ж, я рад.
— Вот только хватка у тебя медвежья, — отойдя от шока, я начал чувствовать боль в руке.
— Я вроде не сильно.
— Может и не сильно. Но рука-то у меня больная, — я показал ему шрам. — Хм… А почему правая? Меня же экрофлоникс вроде за левую цапнул?
— Ты чего, Писатель? Какую левую? Правую мы тебе лечили, забыл? — напомнила Райли.
Я взглянул на свою левую руку. Действительно — никаких следов повреждения. Зато на среднем пальце правой руки отчётливо побаливает потревоженный свежий шрам. Но я точно помню, что у меня болела левая рука… Впрочем, сейчас уже не до этого. Главное, что я выжил.
— Писатель, ты — везучий сукин сын! — похлопал меня по плечу Флинт.
— Ну что, оклемался? — спросил Гудвин. — Идти сможешь?
— Ага.
— Тогда вперёд. Нечего время терять.
Группа отправилась дальше. Прежде чем идти за ними, я на минуту обернулся назад. Среди валяющихся скелетов, мне показалось, что я вижу знакомый рюкзак, и одежду, похожую на мою. С ёкнувшим сердцем, я встряхнул головой. Нет. Показалось. К чёрту это место!
И я поспешил за удаляющимися друзьями.
Дома, расположенные по левую сторону от дороги, чередовались один ужаснее другого. Сперва у меня сложилось впечатление, что их разбомбили, но уж больно необычным выглядел характер повреждений. Как будто постройки сознательно и кропотливо разрушали изнутри. Пара двухэтажек, не выдержав такого насилия, просто развалилась, превратившись в кирпично-мусорные холмы, из которых, словно обглоданные кости, торчали рёбра несущих стен. Среди обломков кладки, перемешанных с остатками мебели и ржавых канализационных труб, высовывались то ли гигантские щупальца, то ли корни, которые, по всей видимости, и являлись причиной разрушения вполне ещё крепких домов. Гудвин повернул направо, уводя нас от этих руин. И далее мы двигались по маленькой, односторонней улочке с героическим названием Орденская. Деревья, которые некогда были здесь посажены буквально через каждый десяток метров, разрослись так сильно, что сплелись ветвями друг с другом, образуя над нами сплошной навес. Под золотыми лиственными сводами покачивались гамаки грязных тенёт очень больших размеров. К тому же, где-то там, среди переплетённых веток, кто-то осторожно перемещался, выдавая своё присутствие падающими листьями. Однако, наш вожатый относился к этому спокойно. Значит бояться было нечего.
— О чём задумался, Писатель? — спросил меня Флинт.