За лагерем начинался небольшой коридор из однотипных контейнеров с непонятным содержимым, аккуратно расставленных в два ряда китайским автокраном. Между контейнерами тоже желтели защитные комбинезоны. Рабочих приехало очень много. Действовали они слаженно и с размахом. Но довести дело до конца не успели.
— Не понимаю, как такую ораву пропустили в город? — вслух размышлял я.
— Сумеречники ничего не делают просто так, — ответил Гудвин. — Тебя ведь тоже неспроста впустили? Я не знаю, в чём заключалась их выгода относительно этих людей, но прибытие оных породило мощный всплеск. Весь город полночи ходуном ходил. После чего на Тропе Блудных Детей вдруг появилось «Зеркало». Да и вообще, повыскакивало много всяких нехороших аномалий, отделивших старый город от нового.
— А в чём была выгода меня пропускать?
— Тоже не знаю. Я же не сумеречник.
Мы вышли к паре огромных бочек-цистерн, возле которых стоял экскаватор, частично разломавший забор. К этому пролому Гудвин нас и повёл.
— Что насчёт тех усатых тварей? — спросил я, с опаской бросив взгляд через плечо.
— Они всё ещё ворота ковыряют, — ответила Тинка.
— Тупые, как пробки, — добавил Гудвин. — Забудь про них.
— Подождите, — Райли вышла вперёд, к пролому. — Я первая.
Никто спорить не стал. Сначала она осторожно осмотрела пролом, потом заглянула в него, и, наконец, пролезла на ту сторону, — порядок.
— Тинка, чуешь флагеллодонтов?
— Нет. Всё чисто.
— Мы опять на тропе? — спросил я, миновав дыру в заборе следом за ней.
— Ещё нет. До тропы нужно немного пройти вон по той улице, — ответил Гудвин, пролезая следом.
— Ну и петли. Почему нельзя было сделать тропу прямой?
— Потому, что здесь по прямой никто не ходит. Ты это ещё не усвоил?
— Усвоил. Но всёже надеялся, что хотя бы «финишная прямая» не окажется «финишной кривой».
— Э-э, брат, сразу видно, что ты не из нашего мира.
С внешней стороны бетонного забора, прижавшись к нему спинами, внутри сплошной стеклянной «колбы», плотно прижавшись друг к другу, сидели две девушки-китаянки, в жёлтых робах и касках. Взгляды у обоих устремлены куда-то вдаль, по направлению примыкающей улицы. Очевидно, от страха они оцепенели настолько, что даже не заметили, как сверху их начала заливать «Гипнослюда». Так и остались сидеть в расплывшейся хрустальной «сосульке», точно рождественские сувениры. Поскольку покрытие было практически герметичным («липучка» не затекла только под них самих), разложению тела почти не подверглись, и можно было рассмотреть ужас застывший в их раскосых глазах, вечно глядящих сквозь прозрачную стенку стеклянного «саркофага». Я поёжился и отвернулся, тут же ускорив шаг, чтобы догнать ушедших вперёд Флинта и Гудвина.
— Уже и не знаю, хочу ли я возвращаться на тропу? — поделился своим изменившимся мнением Флинт. — После всех этих «сюрпризов».
— Относись к этому философски. Кто знает? А вдруг апологеты решили дополнительно испытать нашу выносливость и крепость духа? — ответил Гудвин.
— Похоже, апологетам на нас наплевать, — цинично произнесла Райли. — Они-то уже выбрались из этой кутерьмы. Какое им дело до тех, кто остался?
— Судить о замыслах апологетов можно лишь став апологетом, — с улыбкой обернулся к ней Гудвин. — Уйми свою обиду, Райли. Она бессмысленна и опасна.
— Что там шумит? — встрял я в их беседу. — Прямо по курсу.
Это была правда. Чем дальше мы продвигались по улице, тем сильнее звучал монотонный шум, похожий на радиопомехи. Все тут же посмотрели на меня. Потом взоры переметнулись на Тинку, которая в нерешительности пожала плечами.
— Не понимаю, о чём он?
— Ты уверен, Писатель? — спросила Райли.
— Ну да, абсолютно. А разве вы не слышите?
— На что похож этот звук? — прищурился Гудвин.
— Не знаю. Шипение какое-то… О! Теперь стало ещё сильнее. Вы что, оглохли? — я обводил взглядом своих удивлённых спутников.
Они не притворялись. На самом деле никто из них ничего не слышал. Даже сверхчуткая Тинка.
— Писатель, никакого шума нет. Тебе кажется. Возможно, уши заложило от напряжения.
— Если бы заложило уши, я бы плохо вас слышал. Но я слышу вас отлично. И слышу этот шум. Что же это за хрень?
— Ненормально это как-то, — Райли с опаской взглянула на Гудвина. — Его слух гораздо слабее моего. Не говоря уже про Тинкин. Как же он слышит то, чего не слышим мы?
— Да ничего он не слышит, — отмахнулся Гудвин. — Это ему кажется.
— Не кажется! — с досадой воскликнул я. — Вы что, мне не верите?
В этот момент шум стал невыносимым и я, остановившись, обеими руками схватился за голову.
— Писатель? — подошла ко мне Райли. — Подождите. С ним что-то не так.
— Всё… Всё в норме… Я могу идти.
Так вот почему они ничего не слышат. Этот шум внутри моей головы. Со мной действительно что-то не так. Но что? Болезнь? Воздействие аномалии? Только бы не упасть.
— Ты какой-то бледный. Уверен, что можешь идти? — проплыло перед глазами лицо Гудвина, искажающееся на фоне лопающихся радужных кругов.
— Да! Могу, могу. Я в порядке. Просто после гадского 'Зеркала' никак в себя не приду. Мотает, как с перепоя. Видимо, давление скачет.
— Держись за моё плечо, — предложила Райли. — На всякий случай.
— Не надо. Я сам. Сейчас всё пройдёт.
Изо всех сил я пытался собраться с силами. Шум прекратился, но ему на смену пришла какая-то плавучая рассеянность и невесомость. Чтобы как-то доказать друзьям, что со мной всё хорошо, я отошёл от заботливой Райли, и ускорил шаг, стараясь идти ровно, как подвыпивший водитель перед остановившими его инспекторами. Дошёл до какой-то детской площадки, и остановился, вовремя догадавшись, что желание выглядеть непоколебимым чревато непредвиденными последствиями. Выйдя вперёд, я банально мог влететь в первую попавшуюся аномалию. Нужно было вернуться в 'строй'.
Я оглянулся, но никого не увидел. Что за шутки? Куда все делись? Только что шли за мной, и вот уже никого нет. Спрятались? Но куда, и главное — зачем? Я начал кружиться на одном месте, пытаясь понять, куда делись мои попутчики. И тут вдруг меня осенило: 'Я уже была на этом перекрёстке'. Была?! Почему я думаю о себе в женском роде? Ведь я же мужчина! Но с чего я решила, что являюсь мужчиной? Взглянув на свои руки, я увидела, что они вполне себе женские. А когда приложила их к груди, то убедилась в своей женственности окончательно.
— Здесь нам лучше не задерживаться, — пропищал тоненький голосок прямо мне в ухо. — Надо найти портал до наступления темноты.
— А разве сейчас ещё не утро? — ответил я высоким девчачьим голосом.
— Здесь, судя по всему, уже вечер. Видишь ли, когда у одних солнце стоит в зените, у других, в то же самое время, оно оказывается в надире. Это закономерность.
Закономерность.
Закономерность.
Закон…
— Писатель! — Райли вышибла меня из внезапного видения.
Показалось, что она отвесила мне здоровенный пинок, хотя на самом деле, она лишь дотронулась до меня.
— Блин! — я потряс головой. — Ну и ну! Я словно побывал в чьём-то чужом сознании. Кто-то здесь был до нас. Видел то же самое. Я узнаю это место, эти дома, детскую площадку. Уже после катастрофы, но до нашего прихода.
— Похоже, 'Зеркальце' действительно повредило твои мозги, друг, — прошёл мимо Флинт.
— Нужно возвращаться на тропу, — констатировал Гудвин.
Я посмотрел на заросшую бурьяном песочницу, возле которой лежало красное пластиковое ведёрко, и повторил, — Нет, я определённо всё это уже видел.
— Пойдём, Писатель, не отставай!
Мы обошли площадку, преодолели низкий шлагбаум, и, оказавшись на параллельной улице, повернули налево, обратно к 'Химпрому'. По его трубам и торчащей чуть в стороне башне нефтяной компании можно было понять, что мы ходим кругами. Но лишних вопросов я больше не задавал. Справа тянулась длиннющая девятиэтажка, с десятью подъездами. Над центральными входами по стене хаотично блуждала аномалия 'Линза', выпучивающая панели, окна и лоджии овальным 'иллюминатором'. На расстоянии 'Линза' была абсолютно безопасна, но мы всё равно отошли подальше от стены.
Когда осталось пройти всего пару подъездов, Тинка заволновалась. Сначала я подумал, что её беспокоит близость 'Линзы', но потом определил, что девочка не сводит глаз с видневшегося на перекрёстке зеленоватого здания, к которому мы как раз приближались. Внешне в этом здании не неблюдалось ничего подозрительного. Типичная контора классического советского образца.