— Я помню план местности, — сообщила женщина, шагнув вперед и осмотревшись, — хотя тут пока одна дорога всё равно.
Дорожка уже скоро привела их к каменному арочному мостику через незамерзшую речку в два метра шириной. По ту сторону моста дорожек становилось гораздо больше. Ки шёл вместе со всеми, осматриваясь и прислушиваясь. Он замечал, как женщины полами юбок иногда касаются кромки снега, но на ткани он не таял и просто осыпался при ходьбе на камни, слышал, как поскрипывал этот снег под ногами идущих следом мужчин. Кроме стука их каблуков и шуршания одежды иных звуков не было слышно: с ветвей и листьев не осыпалась изморозь, вода в речке, вдоль которой они шли, не плескалась, ветра не было, чтобы шевелить ветки; звери и птицы, если они тут и были, вели себя тихо. Эта ненормальная тишина напоминала временами тихий «Город», но если в родном месте это было, в принципе, нормой, то в этом же она пугала. Тишина была давящей, неестественной: Ки догадывался, что в парках и лесах так не должно быть, но так было.
И его догадка подтвердилась, когда мимо них, появившись из неоткуда, галопом пронеслась белоснежная длинногривая лошадь, махнув на прощание хвостом. Животное аккуратно избегало встречи с деревьями, стараясь не задеть ветки, при этом… не издав не звука. Не было слышно фырканья, топота, шороха взбиваемого снега: это было больше похоже на видение, но на снегу остались вполне реальные следы. Лошадь заметили все, но промолчали, помня, что подобное в «Зимнем дворе» не должно волновать и тем более сбивать с пути. Главное правило здесь — не сходить с дорожек, иначе никогда уже на них не вернешься, и будешь плутать, завороженный, по прекрасному холодному лесу, дивясь видениям и открывающимся видам и, в итоге, уставший, приляжешь под деревом, замерзнув до смерти, как и сотни таких же гостей до тебя, и останешься обледеневшей скульптурой. Напоминанием, наглядным примером того, что становится с теми, кто слишком рвется к тому, что не стоит узнавать поближе. Лишь на дорожках ничего не угрожало: ни холод, ни миражи, ни страшная губительная красота этого места.
— Если всё получится без проблем, не говори пока никому, хорошо? — внезапно тихо произнесла Линси, и Ки с удивлением понял, что произнесла она это на тайном языке Вартезов. — Они сами решат, кому и когда рассказать. Пусть у них хоть какой-то выбор останется. Хотя у нашей леди выбор был, и я рада, что она согласилась. Правда, мне что-то подсказывает, она больно-то и не думала.
Ки промолчал, пряча улыбку под поджатыми губами: значит, он всё же правильно понял, зачем они тут.
Дорожка стала расширяться и в итоге превратилась в небольшую выложенную камнем площадь, посреди которой на высокой тонкой ножке стояла глубокая большая чаша из серого мрамора с красивой резьбой по краю. Чаша была наполнена прозрачной водой. По веткам окружающих площадку деревьев беззвучно прыгали серебристые горлицы, маленькие и нежные, удивительно красивые, словно приглашающие подойти поближе, рассмотреть, а, может, и даже коснуться на вид мягких перьев.
Гил помог Бену подойти к чаше, упереться в неё руками и сразу отошел назад, к жене и шурину, когда удостоверился, что мужчина твердо стоит на ногах. Эльвира остановилась напротив Бена, закатала правый рукав плаща повыше, глубоко вздохнула и протянула ему руку.
— Не передумаешь? — криво улыбнулся Бен, что в купе с подсохшей на губах кровью больше пугало, чем ободряло.
— И не надейся, — резко произнесла женщина, протягивая руку ещё ближе к нему. — Давай уже, у тебя мало времени.
Бен выругался сквозь зубы, прокашлялся и произнес что-то на непонятном языке. Ки помнил его, на нём иногда говорила мать — язык Контийе.
Эльвира судорожно вздохнула, когда Бен взял её за руку и с тихим всплеском опустил в чашу, продолжая что-то говорить. Судя по лицам, особого удовольствия процедура им не приносила: Бен морщился, стараясь не прервать свой монолог, и побледнел ещё сильнее, хотя и так был белее снега; Эльвира поджимала губы, кусала их, стараясь не издавать ни звука, но в один момент всё же всхлипнула. Вода в чаше окрасилась в фиолетовый цвет и начала слабо светиться.
— Им больно? Почему так? — скосив глаза на сестру, спросил Ки.
— Внутренний протест. Оба в душе хранят отрицательные эмоции по отношению друг к другу, на церемонии разум и расчёт отступают, это не праздничный банкет. Тут ничего не скрыть, — пояснила Линси, — поэтому и стараются не подбирать в пары врагов или около того.