— Да-а-а… А если призраки вылезут? — страдальчески простонал Торин. Впрочем, отказываться от отдыха он и не подумал и тут же повалился на землю рядом со мной.
— Сколько раз тебе повторять — нет здесь никаких призраков! Их вообще не существует, это все бабьи сказки для непослушных детишек, — несколько резко и раздраженно проинформировала я, вступая в мысленный контакт с Тьмой. Демон вела себя совершенно спокойно и естественно, что убедило меня в безопасности данного места больше, чем все собственные наблюдения, вместе взятые.
— Вот еще откуда наверняка пошла легенда о странных огоньках на Эльфячьих могилках, — насмешливо предположила наемница, ногой указывая на пламя костра. — Издалека все это наверняка смотрится более чем подозрительно и устрашающе — какой-то неясный свет и двигающиеся вокруг него фигуры, искаженные неверными всполохами огня и порывами ветра. И никому и в голову не приходит, что это всего лишь несуеверные путники вздумали остановиться на ночлег и разожгли костер.
Наемница была подчеркнуто спокойна и даже весела. Это, однако, не успокаивало Торина ни в коей мере — ему уже случалось видеть, как его храна вот с такой вот чуть насмешливой полуулыбкой убивала и перетаскивала еще теплые трупы. Поэтому молодой граф расслабляться не спешил. Да и боязно ему было, если честно. Все-таки хорошее место могилками, да еще Эльфячьими, не назовут.
— Да сюда наверняка парни из соседней деревеньки ночевать приходят, вместо погоста, — собственные нервы пощекотать и перед девушками себя этакими неустрашимыми рыцарями выставить. А днем небось мужики от излишне строгих и воинственно настроенных женушек сбегают — суеверные крестьянки в могильники не сунутся, тех же эльфов побоятся. И то верно — бабья скалка против мечей или клыков зомби не оружие. — Наемница, натянув рукав на ладонь, аккуратно установила большую глиняную кружку с водой в пышущих жаром угольях и, не прекращая неспешно-снисходигельного рассказа об обычаях, бытующих в данной местности, раздала всем по куску хлеба и несколько сухих колбасок. Торин обратил внимание, что сама девушка вообще предпочла обойтись без мяса, отдав его демону, и скрасила свою скудную трапезу только стебельком какой-то подозрительной на вид травы, извлеченной из сумки. Ту же траву девушка бросила и в кружку.
— Зачем тебе это? — минут через десять лениво поинтересовался растянувшийся у самого костра альм, хвостом указывая на пристроенную в самый жар посудину, — Суп варить собралась?
— Ага. Из кладбищенской пыли. Говорят, так можно приготовить сильнейшее приворотное зелье. Или яд — смотря сколько на огне держать, — с ехидцей отозвалась Тень, приподнимаясь и заглядывая в кружку, — Почти закипела. Торин, посторонись-ка!
Лорранский и ахнуть не успел, как храна, вновь обернув руку рукавом, подхватила кружку и щедро плеснула горячей водой на то место, где он только что сидел. Потом с меланхоличным спокойствием вновь наполнила посудину из походной фляжки и поставила обратно на угли. Объяснять свое странное поведение девушка явно не собиралась, лишь с видом умудренного годами философа пошарила в сумке, вновь вытащила какой-то неприглядный сухой стебелек и растерла его в пальцах над водой.
— И что ты делаешь, позволь поинтересоваться? — спросил немало удивленный Торин, на всякий случай отодвигаясь в сторону — вдруг храна опять его кипятком обварить решит?
Наемница вместо ответа пошарила по земле, подняла с нее что-то странное и на ладони протянула Лорранскому. Тот недоуменно сощурился, пытаясь в неверных отблесках пригибающегося к угольям пламени рассмотреть странный предмет, и невольно подался вперед, к хране. Оставалось только удивляться, как в такой темноте ориентируется сама Тень, причем очень легко и свободно, будто, как кошка, могла видеть в кромешной мгле.
— Муравьи, Торин. Могильные муравьи, — совершенно спокойно просветила графа наемница, поняв, что тог не может ничего разглядеть. Только когда первое слово было произнесено, Торин понял, что на ладони девушки действительно лежит насекомое, причем какое-то устрашающе крупное, будто раскормленное до безобразия. Кипящий травяной вар убил муравья наповал, он бессильно задирал выломанные последней судорогой ножки, словно в последнем жизненном порыве взывая к богам и моля их о пощаде.