— Не знаю. Всегда, наверное.
— Понимаю. Сейчас будет хуже. Потерпите.
Локоть впивается в поясницу. Весь её вес давит в одну точку. Боль нестерпимая. Секунд десять. Двадцать. Тридцать.
Отпускает. Тепло разливается по пояснице. Мышца расслабилась. Блок ушёл. Облегчение острое, почти сексуальное.
— Переворачивайтесь на спину.
Переворачиваюсь медленно. Тело тяжёлое, податливое. Ложусь лицом вверх.
Она берёт правую руку. Поднимает. Растягивает. Выкручивает плечевой сустав. Боль тянущая. Потом левая. Потом ноги — правая, левая. Сгибает, давит коленом на бедро.
Мышцы сопротивляются. Она давит сильнее. Побеждает. Тело сдаётся.
— Шея, — говорит тихо.
Руки на моей голове. Поворачивает влево до упора. Хруст. Позвонки встают на место.
Поворачивает вправо. Снова хруст.
Облегчение мгновенное. Голова становится легче. Мысли яснее.
— Готово. Полежите пять минут. Не вставайте резко. И пейте больше воды сегодня.
Уходит. Тихо.
Лежу. Смотрю в потолок. Тело расслабленное. Мышцы мягкие. Боль ушла.
Остались только ощущения. Прикосновения.
Руки Лилии — профессиональные, бесполые, материнские почти. Но прикосновения пробуждают память тела.
Другие руки. Диана в бассейне. Её пальцы на моей коже под водой. Алина вчера. Её ногти, царапающие спину. Светлана. Наталья. Марина. Вика.
Десятки рук. Сотни прикосновений. Все функциональные. Все временные. Все забытые через неделю мозгом.
Но тело помнит. Каждое касание. Каждый поцелуй. Каждую царапину. Тело помнит то, что мозг стирает как ненужное.
И сейчас, в расслабленном состоянии, когда защита отключена, память возвращается. Не эмоции. Ощущения. Тепло кожи. Вкус губ. Запах волос. Звук дыхания.
Всё то, что отсекаю обычно. Но оно здесь. Внутри. В клетках. В мышцах. В костях.
Тело не циничное. Тело честное. Оно хранит правду, которую мозг отказывается признавать.
Встаю медленно. Голова кружится секунду. Проходит. Одеваюсь. Выхожу.
Рецепция. Оплачиваю. Пять тысяч. Дорого. Но стоит того.
Улица холодная, влажная. Осень настоящая. Иду к машине. Тело лёгкое. Мысли спокойные.
Но где-то глубоко, под расслаблением, остаётся вопрос.
Диана, которая не Диана. Или я, который не я.
Кто теряет контроль? Она надо мной? Или я над собой?
Завтра Карелия. Дом отца. Лес. Тишина. Разберусь там. Одному. Без женщин. Без прикосновений. Без иллюзий.
Только правда. Какой бы страшной она ни была.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
P.S.
Массаж был интимнее, чем секс с любой из его женщин.
Потому что Тенгиз позволил себе чувствовать боль и принять её.
Это страшнее, чем раздеть кого-то.
Потому что раздевает его самого.
ГЛАВА 17 «Карелия. Тишина как диагноз.»
Четыреста километров от Петербурга. Трасса пустая. Лес бесконечный. Озёра каждые двадцать километров. Карелия встречает без улыбок. Честно.
Дом отца стоит на берегу Ладожского озера. Деревянный. Двухэтажный. Охотничий. Год после смерти никто не приезжал. Я не мог. Тако боялась. Мать не хотела — сейчас беременна от Марка, на шестом месяце, врачи не рекомендуют поездки.
Дом ждал.
Приехал в десять вечера. Темнота абсолютная. Фары высвечивают крыльцо. Ступени скрипят под ногами — знакомый звук, детство, отец учил стрелять здесь, ходить бесшумно, выслеживать, убивать без колебаний. "Сомнение убивает охотника раньше, чем зверь", говорил.
Дверь открывается ключом. Замок поддаётся легко. Внутри пахнет деревом, табаком, его одеколоном. Всё ещё пахнет им. Год прошёл, а запах остался. Въелся в стены.
Щёлкаю выключателем. Свет загорается сразу. Электричество работает. Счета оплачены автоматически. Система настроена. Отец любил системы.
Я весь в него.
Первый этаж. Гостиная. Камин каменный. Кресло кожаное — его кресло, продавленное под его спиной, память формы сохранилась. Стол дубовый. Пусто. Чисто. Мать убирала перед отъездом год назад.
Сажусь в его кресло. Достаю телефон. Одно деление сети. Сообщения не загружаются. Хорошо. Именно за этим приехал. Отключиться. От Дианы, которая не Диана. От призраков в голове.
От себя.
Год назад отец умер в их ресторане в Москве. Сердечный приступ. Мгновенно. Скорая не успела.
После похорон выяснилось — много жён одновременно, много детей, неизвестно сколько точно. И бизнес не совсем чистый. Криминал. О котором мы не знали. Или не хотели знать.
Всё.
Больше не хочу думать об отце сейчас.
Поднимаюсь на второй этаж. Его спальня. Кровать застелена. Одеяло военное, серое. Тумбочка. На ней часы — работают, тикают. Фотография в рамке — мы с Тако детьми, восемь и четыре года, держим большую щуку, отец между нами, руки на наших плечах, улыбается.