Что граница между борьбой и близостью — иллюзия.
Что настоящая интимность — это всегда поединок.
Что уязвимость требует силы.
Мэй Линь напоминает мне об этом, когда говорит о мечах и воде, о господине Ване, который не сражается, а обтекает, побеждает терпением, а не силой.
Она даёт мне информацию бесплатно.
В Китае ничего не бывает бесплатно.
— Почему? — спрашиваю.
— Потому что вы интересный. Редкость.
Ночь в номере.
Виски. Окно. Огни Пудуна внизу — нейронная сеть, кадр из "Акиры", Нео-Токио перед взрывом.
Думаю о ней.
О Мотоко Кусанаги — не настоящей, выдуманной, которая спрашивала себя: где заканчивается машина и начинается человек?
Мэй Линь такая же. Снаружи — идеальный механизм. Переводчица. Помощница. Функция. А внутри — вопросы. Грусть в глазах. Что-то живое, что система не смогла убить.
Или я придумываю.
Проецирую аниме-фантазии на реальную женщину.
Возможно.
Но когда она стояла рядом у набережной, ветер шевелил пряди, выбившиеся из хвоста, она говорила о клинках, которые режут не ранят, убивают не наслаждаясь — и я видел её обнажённой.
Не физически.
Внутренне.
Это возбуждало сильнее любого стриптиза.
Утро.
Бассейн на крыше.
Плаваю — сто метров, двести, тело работает, мозг обрабатывает.
Господин Ван хочет скидку двадцать процентов. Я готов дать десять. Разрыв — полтора миллиона.
Как закрыть?
Вода, сказала она. Он вода. Не давить. Ждать. Дать пространство. Пусть думает, что побеждает.
А потом — один удар.
Как в "Убить Билла" — Ума Турман и О-Рен Ишии. Снег. Кровь на белом. Одно движение катаной — и голова летит.
Тарантино украл у азиатов их эстетику и продал обратно Голливуду.
Умный ублюдок.
Выхожу из воды.
Она стоит у бортика.
Мэй Линь.
Деловой костюм. Папка. Хвост. Очки.
Смотрит на меня — мокрого, в плавках, капли стекают по груди.
Её взгляд — на секунду — скользит ниже.
Потом возвращается.
— Переговоры в девять, — говорит ровно. — Господин Ван готов обсуждать ваши условия.
— Все мои условия?
Пауза.
— Деловые.
— А неделовые?
Она снимает очки. Протирает стёкла. Медленно. Не смотрит на меня.
— В Китае, господин Джапаридзе, терпение — добродетель. Тот, кто торопится — проигрывает.
Надевает очки обратно.
Разворачивается.
Уходит.
Каблуки стучат по мрамору.
Как метроном.
Как обратный отсчёт.
Пять дней переговоров.
Пять вечеров разговоров — о кино, о философии, о мечах и воде.
Пять ночей в пустом номере, где я думаю о ней и не делаю ничего.
На шестой день сделка закрывается.
Тринадцать миллионов. Не пятнадцать. Но и не двенадцать, как хотел Ван.
Компромисс.
Вода обтекла камень.
Камень сдвинулся.
Оба победили.
Или оба проиграли.
Зависит от точки зрения.
Последний вечер. Прощальный ужин. Господин Ван жмёт руку, говорит что-то о долгосрочном партнёрстве, будущих проектах, взаимном уважении.
Я слушаю.
Смотрю на неё.
Она стоит в стороне. Переводит для помощников. Не смотрит в мою сторону.
Намеренно.
После ужина — выхожу на террасу.
Она уже там.
Курит.
Впервые вижу её с сигаретой.
— Не знал, что вы курите.
— Только когда нервничаю.
— Почему нервничаете?
Молчит. Затягивается. Выдыхает дым в ночной Шанхай.
— Вы улетаете завтра.
— Да.
— И мы больше не увидимся.
Не вопрос. Констатация.
— Возможно.
Она поворачивается. Смотрит. Глаза без очков — другие. Больше. Глубже. Уязвимее.
— В Китае есть выражение. "Юаньфэнь". Судьба, которая сводит людей. Иногда — на всю жизнь. Иногда — на одну неделю.
— И что было у нас?
— Неделя.
Тушит сигарету.
Подходит ближе.
Целует.
Коротко. Мягко. Губы прохладные от ночного воздуха.
Отстраняется.
— Прощайте, господин Джапаридзе. Было интересно.
Уходит.
Не оглядывается.
Как Мэгги Чун в финале "Любовного настроения".
Когда всё сказано — и ничего не сказано.
Когда всё возможно — и ничего не случилось.
Когда история закончилась — так и не начавшись.
Самолёт.
Шанхай исчезает в облаках.
Думаю о ней.
О Мотоко Кусанаги, которая спрашивала — где машина, где человек.
О Фэй Валентайн, у которой стёрто прошлое.
О Чжан Цзыи, которая сражалась мечом и побеждала без меча.
О всех женщинах, реальных и выдуманных, которые научили меня главному.