Обеденный привал затянулся дольше обычного, потому что эльф внезапно изъявил желание быть выслушанным. Дею сразу же захотелось сказать, что в гробу он видал эльфийские сказни! Но с непонятными даже для себя чувствами Диармайд вдруг осознал, что конечное слово в отряде уже не принадлежало ему.
— Говори, — кивнула Данан.
— Я тут вот, что подумал, — Жал сразу приступил к делу. — Посмотрите на географию Пагуб. Дважды — гномские государства, приграничье с Астерией и Талнахом там, думаю, не существенно, и трижды — среди эльфов. Хотя все знают, что империя Ас-Хаггарда контролировала все земли Аэриды, включая Вольные города и даже Серебряный полумесяц Те’Альдина. Так почему всем архонтам как намазано практически в центре нашего континента — всюду, где есть гномы и эльфы.
— К чему клонишь?
— Архонтам не интересны люди. Только гномы и эльфы, у которых, как мы знаем…
— Ничего общего толком, — подсказал Стенн без надобности.
— Кроме одного.
Стенн нахмурился, Дей недоверчиво повел головой. Данан прищурилась, вглядываясь в лицо эльфа и не в силах его прочесть.
— Чем обеспечивается зажиточность гномьих народов? — спросил Жал.
Брови на лице Хольфстенна выстрелили вверх, как распрямившийся лук после спуска стрелы.
— Кузня — наш хлеб, амнирит — наше золото.
Жал указал в гнома пальцем: «Именно».
— А теперь для всех, — проворчал Диармайд.
Стенн взял слово:
— Амнирит — это чистая квинтэссенция магии…
— А то я не знаю, — буркнул Дей. Жал, однако, не сбивался:
— Гномы добывают амнирит в огромных количествах испокон веков и используют, зачаровывая оружие, доспехи…
— И артефакты, — сообразила Данан. — Возможно, он ищет какой-то конкретный…
— Данан, это было ясно и без пафосного мозгового штурма, который вы тут затеяли! — рявкнул Дей, поочередно тыкнув пальцем в Таламрин и Жала.
— Это было ясно, да, но теперь мы точно знаем, в чьем наследии стоит покопаться, — не отступила чародейка.
Дей всплеснул руками, вскочил на ноги и зашагал туда-сюда:
— Ты хоть представляешь, сколько стоящих артефактов помнит история гномов и эльфов!
— Стоящих — тысячи, — согласилась Данан. — Но уникальных — не так много.
— Да угомонись ты, — шикнул Стенн, наблюдая за метаниями Диармайда. Ревность определенно не шла лейтенанту на пользу.
— О, и откуда Темному архонту знать об уникальных гномьих артефактах?
Хольфстенн присвистнул, поднимаясь, подошел к Дею и, хлопнув по спине, заключил:
— Задница Митриас, мальчик, ревность и впрямь делает из тебя недоумка.
У них едва не случилась еще одна перепалка, но Дея перебили.
— Все или почти все по-настоящему выдающиеся артефакты должны были появиться до падения Ас-Хаггардской империи, — тихо сообщил Жал, и выражение его лица было таким, словно эльф, наконец, дозрел до исповеди.
— С какой стати? — спросил Борво.
Теперь за тонкую нить прозрения уцепился и Стенн, моментально утративший всякий интерес к чувствам Дея:
— Потому что после падения Ас-Хаггарда более никогда маги не были столь свободны. Ни в чем.
— Вообще-то формально были, — зажглась Эдорта. — Я читала на днях, но как-то упустила из виду. Там, в повести о второй пагубе. — Она вдруг закопалась в собственной седельной сумке, запустила руку в ворох вещей, поняла, что искать — долго. — Словом, — обернулась к остальным, — там было примерно следующее… — вдруг осеклась, поняв, что точно наврет половину или забудет. Тряхнула головой (и Борво расцвел), сказав: — Нет, подождите, найду!
Как могла скоро, она аккуратно откопала свиток с песнью о Второй Пагубе, осторожно развернула и выцепила глазами нужные строки:
— Вот, слушайте:
Не было бедствий, страшнее Второго.
Ибо, утратив Владычицу мира,
Мир горевал об погибшей свободе.
Запах тлетворный наполнил озера.
Рано раздались победные кличи,
Первый лишь первым из тьмы оказался.
Не было больше великого знанья,
И Лейфендэль исказился в расколе.
— Мне, на самом деле, — говорила Эдорта бодрым голосом, — показалось это общими фразами. Вроде как, все очевидно: второй — это архонт, Владычица мира — пророчица Митриас, с приходом её культа все маги, составлявший прошлый мир, оказались не у дел и больше не могли позволить себе… как бы сказать… такие смелые поиски, какими занимались прежде. Но если подумать, то вот это: «Не было больше великого знания» вроде как намекает, что в борьбе с первым архонтом оно все еще было.