Она — зло, осознала Данан, слушая излияния убийцы. Все еще зло, просто меньшее, чем тот, другой, неведомый и чудовищный маг, силу которого Жал видел вместе с остальными с возвышенностей Лейфенделя. Впрочем, Жал тоже все еще зло — не Девирн, но клинок, который тот купил, чтобы прирезать их отряд. Так что…
— И что ты выбрал в итоге? — спросила Данан, не замечая, как переняла тонкую ехидцу его обычной ухмылки.
Жал медленно ощупал её взглядом — от немного отросших темно-медных волос по точенной белоснежной шее, ключице, округлой высокой груди до талии и пупка, и ниже. Синие глаза мужчины горели незнакомым Данан чувством, и она с трудом смогла выдержать такое внимание. Подняв взгляд снова на женское лицо, Жал облизал пересохшие губы:
— Безумие.
Одинокий путник, укрытый плотным магическим щитом, стоял среди ночной чащи, прячась под плащом и опираясь на старый посох. С тех пор, как пробудился Темный архонт, в Лейфенделе почти всегда ночь, так что взаправду ли эта или нет — сказать не мог. Не двигаясь, мужчина полной грудью вдыхал запах хвои. Насыщенный, такой, что пробивал голову насквозь и прогонял недобрые мысли. Путник точно знал, сегодняшняя ночь — последний миг, когда здесь так пахнет.
Ночь равная мигу. Путник не сомневался, что так и будет. Он уже видел подобное.
Интересно, он пришел проститься, удостовериться, посочувствовать или позлорадствовать?
Наверное, все сразу. Так им и надо, думал мужчина. Озерники заслужили свою участь. Может, не все, что были живы именно сейчас. Может, те, к которым у него счет, частью уже давно почили. Но это не имело значения. Они заслужили быть уничтоженными, и мужчина выжидал, зная, что Лейфендель сегодня падет.
Путник немного ослабил защитный барьер, и звуки битвы, кипевшей впереди, донеслись до него. К аромату хвои примешался запах железа — в руках и в крови, напитавшей землю. Эльфы и трогги, объединенные общим врагом, отбивались от полчищ исчадий Пустоты. Их окрыляла приближавшаяся победа: исчадия часто отвлекались, чтобы поглотить очередной труп врага. А даже чудище беззащитно, когда ест. Эльфы и трогги пользовались этим, чтобы поливать исчадий стрелами, протыкать копьями, кромсать топорами.
«Исчадия захлебываются собственным голодом, облегчая защитникам задачу», думал путник, все-таки не сопереживая ни тем, ни другим. Он не видел этого, но знал, что все обстоит именно так. В начале Черной смерти исчадия всегда слишком голодны и лишь позже, насытившись, становятся более надежными бойцами Темного архонта.
Путник без колебаний шагнул туда, откуда доносился зов сражения — к одному из укреплений, на оборону которого собрались все обитатели леса. Дальше вглубь чащи будет столица озерников, и они сделают все, чтобы отстоять её перед всесокрушающим голодом Пагубы.
Мужчина чувствовал издалека, как эльфийские телеманты берегли стены защитных башен и исцеляли раненых. Хорошее дело, если лечишь достойных. И скверное, если лечишь не тех. С этой мыслью путник замер и через мгновение исчез вместе с шарообразным барьером — чтобы вскоре появиться в самой гуще сражения. Барьер по-прежнему берег его, скрывая присутствие. Маги могли бы засечь вспышку чародейского потока, но были слишком заняты. А исчадия, которым пришлась бы по вкусу его сила, не отличали магические колебания его чар от тех, что вихрились здесь прежде.
Только один колдун наверняка отреагирует на его могущество, расценив путника, как лакомый кусок. Мужчина знал и рассчитывал на это.
Высокие стены укреплений с легким гулом дрожали, как гудит скала, когда о неё разбиваются особенно мощные волны. Разглядывая из-за барьера лица защитников Лейфенделя — и бойцов, и магов, — мужчина видел: они верят в победу, верят в успех. Подбадривают друг друга, перебрасывают колчаны со стрелами тем, у кого собственные уже опустели; обливаясь потом, борются за жизнь каждого союзника, стараясь не допустить смертельных ранений. Они не понимают, что покуда жив хотя бы один Темный архонт, волны исчадий нельзя остановить. Исчадия, едят без разбору все, кроме женщин. Этих отбирают их верховоды: для каждой крепкой у них другое назначение. А остальных — можно сожрать.