Жаль, что фляжка гнома оказалась такой необъемной, а пополнить её до сих пор ни разу не представилось возможности.
Дойдут ли они до Калагорна вообще? Если король Драммонд мертв, что осталось от страны? Кто сейчас у власти? Наверняка Продий Девирн, но едва ли он смог провернуть такое один. И что провернуть? Кто сказал ей, Данан, что Драммонд непременно убит своими? Как на это отреагировала его жена? Что она сделает, когда узнает, что Диармайд жив, и его права на трон Даэрдина теперь особенно очевидны? И, если Драммонд мертв, то кто погиб с ним вместе? Жив ли её отец — не приведи Вечный столкнуться с ним — или теперь август Таламрин — её брат Ллейд? Сможет ли она обратиться за помощью хоть к кому-то, чтобы добраться туда, куда задумала.
Сейчас Дей — старший в ордене, и еще в силах ей приказать. Но если он станет… однажды станет королем, сможет ли он тогда отдавать ей приказы, если она смотритель Пустоты? Что ж, по крайней мере ей не придется отрекаться от ордена, если вдруг Вечный позволит выжить и не сойти с ума, потому что, очевидно, к этому все шло.
Не из-за страха перед исчадиями, не из опасений встретить в Даэрдине отца или Марелла, не из-за того даже, что этот выродок сделал с ней, и не из-за смерти Редгара. Темный Архонт… Несколько дней назад, когда Жал пронзил ей грудину, первым и последним, о ком вспомнила Данан в агонии, был Клейв. Потому что только Клейв всегда становился между самой Данан и тьмой, с которой она не могла справится. И которая теперь регулярно выходит из-под контроля. Если быть честной с собой, это происходит чаще с тех пор, как в «Смелом смертнике» Темный Архонт прошептал в её голове:
«Все они — лишь корм для твоего клинка».
С той фразы чародейка только и делает, что творит печати Увядания. Страшное заклятие, и, как оказалось вдруг, такое удобное. Сколько жизни, отнятой тьмой, сможет принять её духовный меч прежде, чем очернится сам?
Данан боялась даже думать о том, чтобы взаправду это проверить. Кажется, лучше вовсе оставить на время колдовство Дома Кошмара. По крайней мере, до критической ситуации. Или… или она злоупотребляла этими черными чарами от того, что все ситуации были критическими? Или все-таки нет?
Наверное, из-за таких вот сомнений, она и втащила насильно Жала в их компанию. Понадеялась, что его мрачная душонка все-таки поставит наживу выше угроз Пагубы и прикончит её, Данан. Кажется, усмехнулась чародейка, она все лучше понимала отчаянный героизм Редгара: проще один раз сдохнуть, чем задумываться обо всем этом на пороге беды, с которой некому бороться, кроме них. Размышляя, Данан переставляла ноги, опираясь на посох одной рукой и растирая грудь, укрытую украденным с трупов головорезов кожаным жилетом. Там, глубоко под ребрами саднило и ныло — сердце, или легкие, или еще что, кто знает? Почему Жал не смог выдернуть их или раздавить? Он, может, жилистый, но сильный, не по-людски и даже не по-эльфийски. Почему печати Фирина смогли спасти её? Почему развеялись все, кроме одной? Что этот Фирин вообще такое, раз сумел наколдовать ТАКИЕ защитные печати?! А что такое — Жал? Он ведь не сам стал таким — сплошь из амниритовых жил. Кто? Зачем? Как давно? За что или с какой целью? Как его звали до того, как он стал «Жал»? И с каких пор он «Жал»? Может, со времен, когда Консорциум теократов Ас-Хаггарда попытался свергнуть Небеса и Вечного, когда появился Разлом между Аэридой и тем, что Вечный отмел от их мира, когда появились исчадия Пустоты и Темные Архонты? Что такое вообще эта Пустота? Куда она движет архонтов и исчадий? Чем движет? Если узнать хоть что-то, может, удастся понять, где его искать и что с ним делать… Если, конечно, у них вообще есть шансы.
Данан шла в темноте, полагаясь на зрение эльфа и наймитский опыт гнома. Она уговаривала себя, что это уже Шестая Пагуба, и раз мир до сих пор стоит, значит, предыдущие пробуждения Темных Архонтов закончились для них неудачно, значит, Смотрители Пустоты и жители Аэриды смогли победить тьму и, значит, у них тоже должен быть хотя бы жалкий осколок надежды на успех. Но когда ночами пробираешься по чужой стране к родине, где тебя преследовали и будут преследовать снова, когда вздрагиваешь от каждого шороха в траве и шелеста птичьих крыльев, трудно быть смелым и верить в победу.