— Как ты? — виновато спросил он. Голос дрожал, словно натянутая нить. Чисукэ с нежностью в глазах попытался повернуть лицо Кецуэки к себе, касаясь его щеки кончиками пальцев.
Но Кецуэки вздрогнул и резко убрал его руку, не поднимая взгляда. Его глаза были прикованы к земле.
— Уходи, Чисукэ, — пробормотал он. Голос был тихим, хриплым, едва слышным. Он дрожал всем телом, но старался держаться отстранённо.
— Кецуэки... — Чисукэ произнёс его имя почти шёпотом, с особой нежностью, так, как когда-то звал только свою мать. Он снова потянулся к нему, но Кецуэки отстранился.
— Уходи, — повторил он, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Плечи дрожали, а в глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать.
Чисукэ смотрел на него долго, тяжело дыша. Затем, резко зачесав волосы назад, развернулся и пошёл прочь, исчезая в глубине леса. Каждый шаг отдавался эхом в ночной тишине.
Когда расстояние между ними увеличилось, его плечи поникли, а тяжесть в груди стала невыносимой. Он резко остановился, замер, словно вкопанный, сжимая кулаки до боли.
— Завтра на закате люди из Яматаи зарежут сирот в храме, чтобы Цукуёми их спас от нас! — крикнул Чисукэ, чуть повернув голову к товарищу. В его голосе звучало отчаяние.
Он не стал дожидаться ответа. Ни звука, ни реакции. Просто растворился во мраке, исчезая так же бесшумно, как тень.
— Что?.. — тихо пробормотал бьякко.
Липкий страх, до этого затаившийся в глубине сознания, теперь обрушился на него всей своей мощью. Холодная волна ужаса пронзила тело, заставляя кожу покрыться мурашками.
— Подожди… но он же умер! — выкрикнул Кецуэки, забыв о страхе. Он резко развернулся, но Чисукэ уже исчез.
Лишь слабый шорох листвы напоминал о его присутствии. А потом и он стих, погружая мир в зловещую тишину.
Кецуэки поднял взгляд к небу.
Луна висела высоко, царствуя над ночной темнотой. Но без Цукуёми-но-ками её свет уже не был прежним — он казался тусклым, словно мир лишился своего божества, потеряв вместе с ним и былую яркость.
Но Кецуэки всё ещё помнил его.
Его лицо. Спокойный, мудрый взгляд. Тихий голос.
Он хотел потянуться к луне, коснуться её холодного света, но тело казалось свинцово тяжёлым, будто придавленным огромным камнем. Он смог лишь вонзить пальцы в мягкую траву, ощущая её прохладную влагу.
На ладони падали капли.
Он не сразу осознал, что это слёзы.
Сдерживаемая боль, запертая в груди, вырвалась наружу.
Кецуэки задыхался от рыданий, сотрясаясь всем телом. Слёзы текли по его щекам, оставляя на лице мокрые дорожки. Он смотрел в бездонное небо и плакал, как ребёнок.
А потом, когда сердце уже не могло вынести тяжести боли, он взвыл.
Протяжно, жалобно, словно раненый зверь.
— Помоги мне, Цукуёми… — дрожащим голосом выдохнул он, надеясь, что бог жив и услышит его мольбу.
Но в ответ было только молчание.
Кецуэки уронил лицо в ладони. Горячие слёзы впитывались в землю, смешиваясь с травой, словно стремясь растворить его боль.
Мир казался безжалостным.
Боги не могли защитить невинных.
Страх сковал его сердце.
Сможет ли он что-то сделать? Или обречён лишь наблюдать, бессильный перед надвигающейся трагедией?
Эти вопросы терзали его разум, не давая покоя до самого рассвета.
***
Рассвет окрасил небо в зловещие багровые тона, словно предвещая грядущую трагедию. Узкие полоски света пробивались сквозь пелену тумана, напоминая кровавые следы на мёртвом лице. Солнце едва выглянуло из-за горизонта — будто не желая быть свидетелем ужаса, оно холодным, безжалостным светом залило Яматаю, высвечивая каждую трещину, каждый изъян.
Воздух был пропитан тревогой.
Звери прятались. Люди перешёптывались.
Где-то вдалеке раздался детский плач, заглушаемый лживыми, успокаивающими словами женщины. Этот звук пронзал тишину, словно нож, заставляя кровь стынуть в жилах.
На улицах повисло гнетущее ожидание.
Будто перед бурей.
С самого утра обезумевшие люди рыскали по закоулкам Яматаи, напоминая стаю голодных волков. Их взгляды горели фанатичным огнём, лица искажала одержимость.
Они искали жертвы.
Когда их находили, вперёд выходили женщины.
С улыбкой. Ласковой. Лживой.
Они звали детей к себе — нежными голосами, протягивая руки, словно матери, словно те, кто подарит им тепло. Сироты, измождённые голодом и страхом, верили. Тянулись к ним.