Но стоило им приблизиться, как грубые, жёсткие руки мужчин сжимались на их хрупких телах.
Крики.
Если ребёнок брыкался, его били по голове, пока он не замолкал, превращаясь в безвольную тряпичную куклу.
Город, некогда величественный, пропитанный изяществом, теперь утопал в первобытном безумии.
Властвовал страх.
И жажда крови.
Женщины возвращались домой.
Там их ждали запуганные дети.
Но они шли так, будто души их покинули тела вместе с последним криком обманутых сирот.
Они не плакали. Не кричали. Не выражали никаких эмоций.
Лишь молчаливо двигались вперёд, словно марионетки, повинуясь невидимым нитям безумия.
Лицемерные улыбки, больше не нужные, застыли на их лицах. Теперь они напоминали жуткие маски.
Неживые.
Окаменелые.
А в глубине зрачков отражался ад.
Ад, который они создали своими руками.
И этот ад разъедал их изнутри, словно яд.
Лишал их человечности.
Превращал в чудовищ.
Но даже в этом кошмаре были те, кто отказался подчиниться.
Те, кто, рискуя жизнью, пытался спасти хоть кого-то.
Но их жертва не оставалась незамеченной.
Обезумевшие мужчины, почуявшие чужую смелость, словно псы, вырывали детей из их рук.
Они мстили жестоко.
Избивали.
Ломали кости.
Разрывали губы.
Превращали женщин в кровавые, бесформенные куски мяса.
Но даже тогда они не сдавались.
Их тела, изувеченные, сброшенные в грязь, становились последним предупреждением.
Но страшнее было не это.
Страшнее было то, что, умирая, они должны были смотреть.
Их клали так, чтобы глаза, заливаясь кровью, видели самое страшное.
Как те, кого они пытались спасти, исчезают в пасти смерти.
Как маленькие руки тянутся в пустоту, но никто не приходит на помощь.
Как торжествующий вопль убийц заглушает детские крики.
Как страх и отчаяние становятся последним, что они слышат.
Как их сердца разрываются не от боли, а от осознания — их жертва была напрасной.
Ями почти физически ощущала перемену в нем. Это было напряжение—едва уловимое, но настойчивое. Оно скользило по его телу, будто невидимые нити, натягивающиеся с каждым мгновением.
Она не сводила с него глаз.
Чисукэ, уловив её взгляд, раздражённо прикрыл глаза. Словно луч света пронзал его, разрывал выстроенную им иллюзию отстранённости.
— Что же у меня на лице, что ты так уставилась на него, Ями-тян?
Нарочитая сладость его голоса звучала, как скрежет ножа по кости.
Она видела эту жуткую улыбку. Видела, как на виске запульсировала тонкая жила.
— Ты сам не свой, Чисукэ-кун. Обычно ты с наслаждением смотришь, как люди убивают друг друга. А сейчас… сдерживаешься. Почему?
Её голос был мягким. Почти ласковым.
Но пальцы, сжимающие его плечо, выдавали другое — намеренное давление, скрытую угрозу. Ногти медленно впивались в кожу.
Чисукэ скривил губы.
— С каких пор тебя волнует моя жизнь?
Он схватил её за запястье, резко притянув к себе. Его пальцы сжались, хрупкие кости едва не хрустнули.
Он наклонился ближе.
Его дыхание обжигало её кожу.
В глазах мелькнул дикий блеск.
— От чего же у тебя такая реакция?
Ями хотела коснуться его лица, успокоить, но—
Рывок.
Его рука перехватила её запястье, сжала с невыносимой силой. Костяшки побелели.
— Неужели вы повздорили с Кецуэки-саном?
Имя вспыхнуло в воздухе, как искра на сухой траве.
Кровь в венах Чисукэ вспыхнула огнём.
Алые глаза потемнели от ярости.
Он отбросил её левую руку и…
Сжал пальцы на её горле.
Рывок.
Её ноги оторвались от земли.
Пальцы сжались сильнее.
Кожа горела под его хваткой.
Ями хрипнула. Её тело дёрнулось, инстинктивно пытаясь отстраниться.
Но он лишь сильнее вдавил большой палец в её глотку.
Её ноги беспомощно дёргались в воздухе, тщетно ища опору.
А Чисукэ смотрел на неё, наблюдал, как в её глазах вспыхивает паника.
Медленно.
С дьявольским наслаждением, чувствуя, как под его пальцем хрустят хрящи.
Острые, как лезвие, ногти впивались в её плоть, оставляя кровоточащие порезы на нежной коже. На его лице, наконец-то, появилась та самая ехидная ухмылка, которую так ждала девушки.
Чисукэ с наслаждением, почти с экстазом, смотрел, как его сводная сестра отчаянно пытается освободить свою шею, царапая его руки. Её ногти скользили по его коже. Эти слабые попытки сопротивления только разжигали его садистское удовольствие. Он чувствовал её отчаянное дыхание, переходящее в хрипы, видел, как багровеет её лицо и как в глазах плещется ужас. Это была музыка для его извращенной души. Хрипы сестры сладко передивались со стонами боли других женщин или последними хрипами. Сейчас он жадно внимал каждый отчаянный женский вздох.