Ями-тян чувствовала, как жизнь покидает её. Сознание меркло, в глазах темнело, и в голове звучал лишь оглушительный звон. Ещё немного, и она провалилась бы в небытие. Но вдруг, что-то маленькое и низкое со всей силы врезалось в ногу Чисукэ.
Он резко повернул голову, словно хищник, потревоженный во время трапезы. Кровь, закипающая в его жилах, готова была вырваться наружу вместе с яростным криком.
- Что надо?! – Выкрикнул Чисукэ, обнажив свои лисьи клыки, словно готовясь разорвать любого, кто посмеет ему помешать. Его гнев был настолько всепоглощающим, что, казалось, он мог испепелить одним лишь взглядом.
Чисукэ смотрел прямо перед собой, но никого не было видно. Тогда, с трудом сдерживая ярость, парень опустил взгляд вниз и увидел маленькую девочку. Её дорогостоящее кимоно теперь было изорвано в клочья и залито кровью. Тонкие ткани липли к телу, словно вторая кожа. А милое личико, которое должно было вызывать лишь умиление, было обезображено ужасными гематомами и кровоподтёками. В огромных, заплаканных глазах плескался первобытный ужас. Ями, почувствовав ослабление хватки, не оставляла отчаянных попыток на спасение. Собрав последние силы, она продолжала впиваться ногтями в его руки.
Тяжело выдохнув, юноша закатил глаза и молча бросил сестру. Чисукэ продолжал смотреть на испуганного ребёнка. Ями же, держась за горло, откашливалась, а после, как ни в чём не бывало, подошла к брату. Когда она увидела ребёнка, в глазах промелькнул безумный блеск.
— Так-так, кто же это у нас? — проворковала Ями, присев на корточки рядом с дрожащим ребёнком. Её лицо исказила лицемерная улыбка, от которой веяло холодом, а глаза, казалось, прощупывали каждую клеточку её тела, словно выбирая, с чего начать мучить. Медленно, словно змея, она протягивала руку к голове девочки, намереваясь, вероятно, потрепать её по волосам, но в этом жесте сквозила угроза.
Юноша сразу заметил это и снова схватил Ями за кисть.
— Не тронь ребёнка, — прошипел Чисукэ, откинув руку сестры. Затем он бережно прижал голову ребёнка к своей ноге.
— Ай-ай. Чисукэ-кун, мне же больно и обидно, — Ями наигранно надула губы, склоняя голову набок. Но её глаза продолжали буравить девочку взглядом. Неожиданно она издала тихий, зловещий смешок, от которого по спине побежали мурашки. — Это так на тебя Кецуэки-сан влияет?
— Ты… — не успел договорить юноша, когда перед ним встали трое мужчин.
В руках у них были окровавленные палки, а лица искажены злобой и отчаянием.
— Отдай нам ребёнка, — крикнул ему один из этих мужчин. Его голос дрожал от ярости и страха. Сравнив одежду девочки — тонкое шёлковое кимоно, несмотря на его нынешнее состояние, говорившее о знатном происхождении, — и их собственные лохмотья, только полный дурак не понял бы, что эти бедняки украли ребёнка из знатной семьи, пока та, возможно, из любопытства выглядывала на улицу.
Чисукэ, глядя на эту жалкую троицу, расхохотался так, что его смех заглушил даже женские и детские крики, доносившиеся из переулков. Его смех, безумный и неконтролируемый, заставил Ями на мгновение вздрогнуть. От смеха он даже наклонился, сложив руки на живот, словно корчась от колик, но когда он выпрямился, в воздухе можно было почувствовать, как сгущается невидимая сила, мощь четырёххвостого лиса, сдерживаемая лишь тонкой оболочкой человеческого облика.
Мужчины, почувствовав эту внезапную, необъяснимую угрозу, побледнели и невольно сделали шаг назад.
Ями закусила нижнюю губу в предвкушении того, какой изощрённый метод убийства выберет её брат на этот раз. Она, казалось, получала извращённое удовольствие от его жестокости. Нежно взяв за руку девочку, словно мать, успокаивающая испуганного ребёнка, она прошептала, глядя ей прямо в глаза:
— Иди ко мне, я тебя не трону. — В её голосе слышалась такая искренность, такая нежность, что даже Чисукэ на мгновение засомневался в её намерениях. Он слегка подтолкнул ребёнка в сторону сестры, словно передавая её в безопасные руки.
— Эй, вам сирот уже не хватает, что взялись за кражу детей из семей? — с отвращением спросил юноша, бросая презрительный взгляд на мужчин. Он скрестил руки на груди и склонил голову набок, принимая свой фирменный, издевательский вид. Брови его были приподняты в показном удивлении, а уголки губ опущены в презрительной усмешке. На его лице снова появилась та самая ехидная ухмылка, предвещавшая беду.