Они осмотрелись. В живых остались только дети. Те самые, которых собирались принести в жертву. Сбившись в кучу у алтаря, они дрожали, не понимая, кто перед ними — монстры или спасители. Их глаза были полны ужаса... и надежды.
Тишину нарушил голос:
— Чисукэ? Ями? Вы здесь?! — донёсся зов Кецуэки. — Я отвёл малышку домой, а потом встретил…
Он замолчал. Замер на пороге храма.
Перед ним — море трупов, и запах крови..
Он не мог осознать, что видит. Тело дрожало, сердце бешено стучало.
Внезапно Чисукэ подошёл, молча обнял его, положив голову на плечо. Простой, тихий жест, но говорящий многое.
В нём — вся боль, усталость, страх. Бремя мести, ответственность за спасённых детей, непосильная ноша, которую он больше не мог нести в одиночку.
Кецуэки обнял его в ответ. Молча, крепко. Сейчас не нужно было слов. Только быть рядом. Только поддержать.
Они стояли так, обнявшись, среди хаоса.
Кецуэки оторвался от Чисукэ и заглянул ему в глаза. Там, в глубине, скрывались усталость и непоколебимая решимость. Он знал, что будет дальше.
— Нам придётся ответить за всё это, — тихо произнёс он. Его голос звучал глухо, но в нём чувствовалась сталь. — Вы убили почти всех жителей... Это не останется без последствий.
Он не обвинял. Он понимал, что довело их до этой черты. Но знал и то, что закон не знает жалости.
Чисукэ молча кивнул. Он ясно осознавал, к чему всё идёт.
— Я знаю, — отозвался он. Его голос был ровным, отрешённым. — Я готов.
Ями, стоявшая рядом, тоже лишь кивнула. Она не знала страха перед смертью.
— Мы должны найти этим детям семью, — сказал Чисукэ с новой, твёрдой решимостью. — И... похоронить мальчика. — Он опустил глаза, вспоминая бездыханное тело, брошенное у подножия статуи Цукуёми. Тот ребёнок заслуживал покоя. Он заслуживал могилу, а не жертвенный камень.
— Тогда уходим, — произнесла Ями, её голос был твёрдым, как никогда.
— Хорошо, — кивнул Кецуэки. В его голосе прозвучала уверенность. — Собираем детей и уходим.
Ями, сбросив личину кровожадного кицунэ, вновь стала той самой молодой девушкой, какой была прежде. В её движениях появились мягкость и забота, когда она приблизилась к испуганным детям, сжавшимся у алтаря. Её голос был тих и ласков — она старалась хотя бы немного облегчить их боль.
Тем временем Кецуэки и Чисукэ стояли возле тела убитого мальчика, готовясь к его погребению. Их глаза были полны скорби. Но в них горела также решимость — сделать хоть что-то правильно.
— Ями, уводи детей первая, — неожиданно сказал Чисукэ, нарушив повисшую тишину.
— Что ты задумал? — насторожился Кецуэки, почувствовав тревогу.
Чисукэ не ответил. Он лишь долго и молча смотрел на сестру. Она поняла всё без слов — в этом взгляде было прощание.
Когда Ями с детьми скрылась из виду, Чисукэ, будто ведомый неведомой силой, поднял труп убийцы ребёнка, ещё лежавший в луже крови, и поднял его перед статуей Цукуёми.
В его взгляде пылал безумный огонь. Одним стремительным движением он отсёк мёртвую голову.
Он повернулся к Кецуэки и схватил его за руку. Тот попытался вырваться, но хватка Чисукэ была неумолима.
— Что ты делаешь?! — воскликнул Кецуэки, борясь с отчаянием.
Чисукэ ничего не ответил. Он молча вложил в руки друга окровавленную голову убийцы.
— Ты должен это сделать, — прошептал он.
Затем он отломал каменную голову демона, которую держала в руке статуя Цукуёми. Камень рассыпался под его пальцами, как старая глина. С лицом безумца он водрузил человеческую голову — голову убийцы ребёнка — туда, где прежде восседал каменный демон.
Кецуэки стоял, оцепенев. Он чувствовал, как что-то необратимое только что произошло. Чисукэ перешёл черту, за которой нет возврата.
И именно в этот момент его взгляд случайно скользнул к статуе Аматэрасу.
В груди вспыхнула жгучая боль. Ненависть, густая, как чёрный дым, окутала сознание.
В одно мгновение он выхватил меч. Сталь сверкнула в тусклом свете, как отблеск молнии в бурю. Кецуэки поднял клинок перед статуей Аматэрасу, словно бросая вызов самой богине.
— Придёт час, и твоё тело лишится головы, — прорычал Кецуэки, и в его голосе звучали и ненависть, и отчаяние.
С этими словами он взмыл в воздух и с гневом обрушил клинок на статую. Камень с треском раскололся, и голова Аматэрасу покатилась по земле.
Повисшую в храме тишину, тяжёлую и давящую, нарушил лишь тихий, почти благоговейный выдох Чисукэ.
— Удивил, — сказал он, в голосе звучало искреннее изумление, вперемешку с уважением. Казалось, этот поступок впервые за долгое время вернул его из глубин безумия обратно к самому себе.