— Я рядом, — едва слышно прошептал Чисукэ.
Он не видел его лица, но ощутил эту простую, несказанную поддержку — как будто невидимая нить снова связала их. Чисукэ отстранился. Его взгляд был устремлён к берегу. Там, в оранжево-золотом свете заходящего солнца, стояли кицунэ всех кланов. Сора собрал их.
Лицо Чисукэ в одно мгновение застыло. Окаменело. Кецуэки видел его таким лишь считанные разы — и каждый из них оставался в памяти болью.
Они вместе вышли из воды. Холод пронизывал до костей, но Кецуэки не чувствовал его — только глухое, растерянное оцепенение. Чисукэ, обогнав друга, стремительно направился к берегу. Не дойдя нескольких шагов до Соры, он резко остановился и без единого слова рухнул на колени, коснувшись лбом земли в глубочайшем поклоне.
По рядам кицунэ прокатилась волна изумлённого шепота. Кецуэки застыл, словно поражённый молнией.
Глава клана долго всматривался в сына. В его голубых глазах, несмотря на расширенные от страха зрачки, всё ещё плясали упрямые искры. Сора боялся — не за себя. За него. За свою гордость. За то, чтобы правда не стала неизбывной болью, навсегда выжигающей сердце. Он не хотел верить, что это чудовищное деяние могло быть совершено любимым сыном.
Боль, тянущая и давящая, сжала его грудь. Сора стиснул зубы, отвёл взгляд от Кецуэки — чтобы не выдать слабости. Затем резко метнул глаза на Чисукэ. Тот не поднимал головы, плечи дрожали от напряжения.
Сора выгнул бровь, прищурился. Его острый взгляд метался от склонившейся фигуры Чисукэ к бледному, побелевшему лицу Кецуэки.
Словно пронзённый этим взглядом, сын сжал кулаки, расправил плечи и шагнул вперёд.
— Отец, я всё объясню...
— Где Ями? — оборвал его Сора.
Чисукэ медленно поднял голову. В его фиолетовых глазах не было раскаяния. Только стальная решимость. Губы были плотно сжаты, лицо — непроницаемо. Встретившись взглядом с Сорой, он спокойно, без дрожи произнёс:
— Она решила остаться в мире людей.
Возникшая тишина была почти оглушительной. Даже ветер замер, и лишь лёгкий шелест листвы, словно шепот предостережения, нарушал напряжённую паузу.
Сора всматривался в глаза юноши. Затем медленно произнёс:
— Как ни странно... но именно Ями сообщила мне о случившемся.
Из толпы кицунэ, точно по сигналу, выступила Ями. На её губах играла ехидная улыбка, частично прикрытая веером. В глазах плясали искры злорадства. Она встала рядом с Кайоши Ёкоямой — их общим отцом, главой клана чёрных лис.
Чисукэ почувствовал, как в груди поднимается волна горечи. Он сжал кулаки, вонзая ногти в ладони до боли. Его взгляд, полный боли и непонимания, был прикован к сестре.
— Ями... зачем?.. — выдохнул он почти беззвучно, но голос его утонул в шорохе ветра.
Обычно лучащееся живостью лицо побледнело, затянутое тенью отчаяния. Он чувствовал себя обнажённым, вывернутым наизнанку, преданным. Словно его вывели на суд — не для того, чтобы услышать, а чтобы растоптать.
Кайоши скривился, бросив на сына лишь мимолётный взгляд. Отвращение, как ядовитая змея, скользнуло по его чертам. Каждый жест Чисукэ, каждое движение, каждый изгиб лица — всё казалось ему уродливой карикатурой на гордость их рода. Он всегда считал его слабым звеном. Пятном. Позором. И теперь, когда тот оступился, Кайоши видел в этом лишь подтверждение своей правоты.
"Ты — позор нашего рода," — он не произнёс это вслух. Но это читалось во всём его облике. В каждом движении. В каждом молчаливом осуждении.
— Ты! — вырвался хриплый крик из груди Чисукэ.
Клинок выскочил из ножен со звоном, отразив тусклый свет утреннего неба. Ярость застилала глаза. Он больше ничего не видел — ни толпы, ни отца. Только Ями, её предательство, холод её глаз. И то, как его унижение стало зрелищем.
Он был готов убить.
Лишь трое знали, что на лезвии этого меча — кровь людей. Что Чисукэ нарушил запрет.
Но прежде чем он сделал хоть шаг, Кецуэки метнулся к нему. Молниеносно. Без колебаний. Его рука обвила Чисукэ, удерживая, не давая сделать непоправимое. А другой рукой он схватил лезвие — прямо за острое, обжигающее сталью. Кровь мгновенно залила ладонь, но он не отпустил меч.
Он пытался скрыть улику. Защитить Чисукэ.
Лицо его исказилось от боли, но взгляд оставался твёрдым.
— Это сделал я, — произнёс Кецуэки. Голос его был спокоен, почти тих, но в этой тишине слышалась несгибаемая решимость.
В его глазах не было ни страха, ни сомнений. Только абсолютное решение: защитить друга — даже ценою собственной жизни.