Чисукэ, охваченный яростью, замер. Он смотрел на Кецуэки, и в этих взгляде смешались ужас, растерянность и невыносимая благодарность.
Ями, ещё секунду назад торжествующая, нахмурилась. На её лице мелькнуло замешательство, трещина в идеально выстроенном плане. Она не ожидала этого.
Кайоши Ёкояма тоже нахмурил брови. Его лицо утратило холодную отстранённость. Он знал натуру своего сына. И поступок Кецуэки не укладывался ни в одно из его измышлений.
Чисукэ отпустил рукоять, и клинок с тихим звоном упал на землю.
Забыв о боли, о предательстве, даже о взгляде отца, пронзающем его презрением, он потянулся к Кецуэки. Руки его, ещё недавно сжимающие меч в гневе, теперь дрожали, когда он осторожно, почти трепетно, коснулся окровавленной ладони друга.
— Кецуэки... зачем?.. — прошептал он, голос дрогнул, в глазах блеснули слёзы.
Он не мог понять, за что друг готов был пойти на такую жертву. Почему он, из всех, поставил его выше своей чести и жизни?
Кецуэки встал перед ним, заслоняя собой. Он едва держался на ногах — от боли, от напряжения, от давления взглядов — но стоял, как стена. Его лицо оставалось твёрдым, только плечи выдавали дрожь. Голос же был неожиданно чётким:
— Это я убил сотни людей. Не Чисукэ. И Ями... помогала мне.
Тишина взорвалась криком:
— Он лжёт! — выкрикнула Ями, резко рванувшись вперёд. Она вцепилась в рукав Кайоши, глаза метались между отцом и толпой, полыхая паникой и яростью. — Отец, это не я! Я не убивала никого! Он врёт, чтобы спасти его!
Но было поздно. Волна шепота прокатилась по собравшимся кицунэ. Их взгляды сместились — теперь они смотрели не на Чисукэ и не на Кецуэки. Они смотрели на неё.
В их глазах — недоверие. Подозрение. И нарастающее презрение.
Её ехидная, победоносная улыбка исчезла. Вместо неё — тень растерянности. Она пыталась удержать взгляд Кайоши, но тот смотрел на неё так, как будто впервые увидел её по-настоящему — и увидел не дочь, а змею.
Резким, злым движением он схватил её за локоть, стиснув пальцы до боли, и оттолкнул — прямо к ногам Кецуэки.
— Отец… — прошептала она, жалобно, едва слышно, будто всё ещё надеялась на снисхождение.
Но он молчал. Лицо его налилось гневом, скулы ходили от ярости. В глазах — не боль даже, а холодное презрение.
— Закрой рот, ничтожество, — процедил Кайоши, и голос его был страшнее любого крика.
Он говорил это не просто дочери. Он говорил всем — всему собранию, всему клану. Он судил не только её, он судил сам себя — за то, что породил и не разглядел. Полный решимости, мужчина повернулся к Соре.
— Я сам исполню приговор. По всей строгости. — Голос его был каменным. Только в глубине, в самой сердцевине, дрожала боль — невидимая, но пронизывающая.
Однако Сора никак не отреагировал на слова Кайоши. Его лицо оставалось неподвижным, словно застывшая маска. В глазах — растерянность, шок, и тихая, удушающая печаль. Он не мог поверить — ни в признание сына, ни в то, что Кайоши всерьёз готов был предать собственное дитя суду.
Он просто стоял, не в силах даже дышать, и смотрел на Чисукэ. В его взгляде металась внутренняя борьба, а губы дрожали, будто он вот-вот произнесёт что-то важное — но молчал. Лисы вокруг тоже молчали, напряжённые, словно сама природа затаила дыхание.
В этот момент Кецуэки, взглянув на сжавшуюся у ног Ями фигуру, в которой не осталось и тени прежней гордости, не выдержал. Что-то болезненно кольнуло его в сердце — не жалость, скорее милосердие. Он глубоко вдохнул и шагнул вперёд:
— Я возьму на себя наказание за Ями, — произнёс он твёрдо, но голос его дрожал от искреннего сострадания.
Кайоши вздрогнул, как от удара. Его глаза расширились, на лице промелькнуло выражение неподдельного шока. Он уставился на Кецуэки, будто видел его впервые. Эта готовность... это безумие?.. или великодушие, непостижимое для него? Его взгляд метнулся к сыну, и в нём зажглось непонимание, растерянность, почти испуг.
Сора же закрыл глаза. Когда он снова открыл их, в них уже стояли слёзы. Он знал, что Кецуэки говорит это не для игры. Не из гордости. Он бы действительно принял любую кару — ради тех, кого считал близкими.
— Не смей! — сорвался голос Чисукэ. Он был сдавлен, хрипел от сдержанных рыданий, но прозвучал, как удар грома. — Ты не можешь!
Он шагнул к Кецуэки и схватил его за руку. Его лицо исказили сильные эмоции.
— Ты не можешь взять на себя вину за нас! Это мы нарушили закон! Мы, не ты! Ты не должен страдать за то, что сделал я! — Его голос дрожал, глаза полны слёз, сердце, казалось, рвалось наружу.
Но Ями осталась спокойна. Она молчала, будто происходящее не касалось её вовсе. Лицо — гладкое, холодное, почти равнодушное. В глазах — пустота. Ни раскаяния, ни страха, ни гнева. Будто она смотрела сквозь них всех.