Кецуэки присел перед другом и мягко взял его руки в свои — несмотря на боль, несмотря на окровавленные ладони. Его взгляд был спокойным и умиротворенным, словно он собирался лишь получить легкий выговор от отца. Глаза его сияли мягким светом, а ветер, раздувавший его высохшие локоны, нежно колыхал их.
— Всё будет хорошо, — прошептал он, словно пытаясь утешить не только Чисукэ, но и себя самого. Голос его был лёгким, почти ласковым — как дыхание ветерка, гуляющего по вершинам гор.
Чисукэ прижался лбом к его лбу. Слёзы катились по щекам. Его дыхание сбивалось, сердце билось в горле. Он уже не пытался сдержаться. Он просто позволил себе быть слабым рядом с тем, кто выбрал быть сильным ради него.
— Я останусь с тобой, — прошептал Чисукэ, и в его голосе звучала тихая, почти отчаянная преданность.
Кецуэки отпустил руки друга и повернулся к отцу. Его голос был твёрдым, без тени страха:
— Я готов понести наказание.
Лёгкий ветер подул в сторону троицы, будто сама природа хотела прощупать силу этой тишины. Белоснежная прядь волос Кецуэки взметнулась в воздух, и Чисукэ, дрожащей рукой поймав её, осторожно поднёс к губам. Он вдохнул её аромат — и в этот мимолётный миг пытался навсегда запечатлеть в памяти его тепло.
Юноша направился в дом своего клана. Все лисицы расступились перед ним — с уважением или страхом, никто не посмел преградить путь. За ним последовали отец и члены клана. Один за другим, остальные кицунэ тоже разошлись по домам.
Один лишь Чисукэ остался сидеть, будто застывший в этом моменте.
Ями поднялась с земли. Она неторопливо отряхнула мятое кимоно, её движения были почти грациозны. Лицо оставалось холодным и спокойным, словно всё произошедшее было лишь досадной помехой. Она зевнула — медленно, лениво — и пошла прочь, не обернувшись, не сдерживая ни гнева, ни вины.
Проходя мимо Чисукэ, она даже не посмотрела на него — и тогда он схватил её за руку.
— Ты за это заплатишь... — прошипел он, и в этот миг в нём не осталось ни сомнений, ни жалости.
Из его ладони вырвалось зловещее пламя — чёрно-фиолетовое, будто оживлённая ненависть. Оно охватило её запястье, кожа мгновенно вспыхнула, как сухая трава. Крик вырвался из её горла, пронзительный, отчаянный. Её тело вздрогнуло, изогнулось в судороге.
Смешки за спиной — ехидные, холодные, злые. Кто-то из кицунэ не скрывал удовольствия от её страдания. Но на лице Ями появился румянец — не от стыда, а от ярости. От слепой, кипящей злобы ко всем.
Она дёргалась, пыталась вырваться, и, наконец, вырвала руку, когда Чисукэ сам отпустил её.
На коже остался уродливый ожог — тёмный, воспалённый. Вены потемнели, как обожжённые корни, проросшие под кожей. Ями взглянула на брата с презрением, но в её глазах впервые мелькнул страх. Она развернулась и убежала, будто за ней гнались все призраки её лжи.
Чисукэ смотрел ей вслед. Его взгляд — пылающий, как раскалённое железо. Его дыхание сбивалось, но он был спокоен. Опустошён и одновременно исполнен.
***
Кецуэки вошёл в дом. Тихий, старинный кедровый дом — уютное пространство, наполненное запахом древесины и благовоний. Татами мягко шелестели под ногами, ширмы с рисовыми пейзажами скрывали углы. В центре — низкий стол, накрытый тканью с узором сакуры и волн.
Здесь царило спокойствие. Почти слишком контрастное — после того, что произошло.
Отец и сын остановились в центре.
— Раздевайся, — сказал Сора. Его голос был тихим, но звучал, как приговор.
Кецуэки без колебаний снял верхнюю одежду. Кимоно, затем — дзюбан. Остался в хакама. Он стоял прямо, не дрожа, не отводя взгляда. Глаза — полные решимости. Сердце билось неровно, но он не показал страха.
Сора вытащил из ножен меч сына. Сталь блеснула в мягком свете, чистая, гладкая, без единой царапины. Он провёл пальцами по клинку.
— Скажи мне, — тихо произнёс он, — ты солгал?
Кецуэки посмотрел отцу в глаза. Чисто. Прямо.
— Нет, — сказал он.
Это слово прозвучало как клятва. Без колебаний. Сора почувствовал, как что-то внутри оборвалось.
"За что ты так со мной?" — промелькнула мысль. Почти детская, отчаянная. Он вдохнул, тяжело, глубоко, пытаясь собрать силы.
— Ложись, — произнёс он, ровно, но голос его был немного дрожащим.
Кецуэки опустился на татами, медленно, спокойно. Его тело было натянуто, как струна. Лёжа, он чувствовал, как каждый мускул дрожит — не от страха, а от внутреннего напряжения.
Сора сел рядом. Меч в его руке дрожал. Он сжал рукоять, как будто меч мог выпасть. Его дыхание стало неровным. Он смотрел на сына, и не мог не видеть в нём того мальчика, что когда-то бежал к нему по саду, с растрёпанными волосами и беззубой улыбкой.