Но теперь перед ним — мужчина, готовый принять удар.
Сора поднял меч. Внутри всё кричало. Он должен был это сделать. Он должен.
Он начал делать первые порезы — точные, аккуратные. Острый клинок скользил по коже, оставляя за собой тонкие линии, словно иероглифы боли, вырезанные на плоти. С каждым движением он вгрызался чуть глубже, медленно, без спешки, будто исполнение требовало безупречной точности.
Комната утопала в тишине. Только слышался сухой шорох стали по коже, дыхание кицунэ, наблюдавших в оцепенении, и редкие, прерывистые вдохи Кецуэки.
Но затем порезы стали глубже — плоть отзывалась хрустом, шорох ножа превратился в пронзительный, мокрый звук. Кровь начала капать на татами — густая, алая. Боль усилилась, будто сотни игл одновременно пронзали его тело.
Лицо Кецуэки, обычно сосредоточенное и невозмутимое, теперь исказилось. Он вцепился пальцами в татами, ногти оставляли борозды на соломе. Короткие, хриплые крики вырывались из его груди — не просто звуки, а вопли из глубины души, разрывающейся между телом и духом. В этот миг его внутренняя стойкость начала рушиться, уступая место голой, бесстыдной боли.
Эти крики услышал Чисукэ. Он всё ещё сидел у озера, где в последний раз касался пряди белых волос. Сердце сжалось, мысли смешались. Он вскочил и бросился к дому Кецуэки. Но стены скрывали происходящее. Он чувствовал — не мог просто ждать.
Не колеблясь, Чисукэ вызвал свою силу. Он вытащил клинок и провёл остриём по ладони. Кровь заструилась, тёплая, живая. Он размазал её по стене минки. В этот миг его окружила чёрная аура — густая, пульсирующая.
Две лисьи маски возникли за его плечами, глаза их сверкнули — ярче солнца, ярче звёзд. Когда кровь впиталась в древесину, в стене появились глаза — древние, живые. Через них Чисукэ увидел происходящее.
Он не смог остаться снаружи. Не мог видеть, как его друг страдает в одиночестве.
Он снял одежду. Тело — беззащитное, белое — дрожало от утреннего холода
Он поднял клинок и начал резать. Глубоко, сдержанно. Следуя линии тех ран, что уже пересекли спину Кецуэки. Словно хотел разделить с ним каждую боль, каждую каплю крови. Это было не подражание — это было соучастие. Жертва.
Кровь хлестала по его рукам, капала на землю, сливаясь с землёй, ставшей святыней их страдания. Его сердце билось в унисон с внутренней тьмой, что окутала его.
И вот — реальность начала рассыпаться. Кецуэки, лежащий на татами, чувствовал, как всё теряет очертания. Мир уплывал за кровавую завесу. Его дыхание стало едва уловимым. Тело тяжело. Глаза — мутны. Лицо искажено болью, но душа уже почти не сопротивлялась.
Чисукэ, за стеной, чувствовал то же. Его веки тяжелеют, взгляд мутнеет. Внутри всё затихает. Сердце ещё билось, но каждый удар становился всё слабее. В последний миг он успел лишь зацепиться мыслью за лицо друга — и с этим образом растворился во тьме.
Два юноши — две души — погрузились в бездну. Где нет звуков. Нет боли. Где сознание медленно гаснет, как свеча под дождём. Их мысли расплывались, тела исчезали, оставляя лишь суть — искры, уносимые течением.
Они оба погрузились в бездну, где граница между сном и явью стиралась, оставляя лишь чувство, что их души уносит поток боли и тьмы, уносит туда, где нет боли, где можно найти покой, — в бесконечную тьму забвения...
IV
Пока хаос поглощал оба мира, ками гасли один за другим, словно звёзды в охваченном тьмой небосводе. На острове Ахадзи мрак Идзанаги постепенно рассеивался.
Райто стал для обезумевшего бога единственным светом во мраке и лекарством, медленно возвращающим его к рассудку. Идзанаги проводил все время с малышом, не подозревая, каким он станет в будущем. Его загрубевшие пальцы теперь неуклюже перебирали мягкие детские волосы.
Внешне ребёнок был точь-в-точь похож на своего отца, каким его запомнил мужчина: чёрные глаза, глубокие, бездонные, как ночное небо; кожа, белая, почти прозрачная; серебристые волосы, что мягко переливались в лунном свете. Но в его взгляде – не только холодная сила, но и дремлющая тьма отца, готовая вырваться. С возрастом в нём всё сильнее проявлялась натура Цукуёми – упорная, стойкая, – но сквозь неё всё отчётливее проступала тень безумия.
Счастью Идзанаги не было предела, хоть кое-что его сильно тревожило. Это было смутное, гложущее чувство, подобное червю, поселившемуся в сердцевине спелого плода.
Дитя росло слишком незаметно, словно человек. Мужчину беспокоило, что сила внука будто не пробудилась полностью или что-то ее сдерживает. Но именно это позволило ему насладиться и вжиться в роль родителя. Понять ту нежность и ответственность, которую приносит воспитание. Он вспоминал свои божественные творения и с удивлением обнаруживал, что забота об этом маленьком существе приносит больше удовлетворения.