Но, вопреки этому, каждый новый шаг Райто проникал в душу бога не только теплом, но и мучительной болью. Идзанаги жил каждым мгновением, ощущая горькое осознание, словно яд, отравляющее эту радость: он занимает чужое место, уготованное другому.
Именно Цукуёми, его сыну, было суждено услышать этот лепет, увидеть первые слова и шаги ребенка. Но судьба распорядилась иначе. Идзанаги чувствовал, как тень сына становится все длиннее, накрывая его самого.
Мужчина отчаянно пытался унять вину, подавить разъедающую ненависть к себе, но снова потерпел поражение. Тьма внутри него росла, питаясь его бессилием.
Последней каплей стал горький плач Райто посреди ночи. Подчиняясь инстинкту, Идзанаги потянулся к спине ребёнка, чтобы успокоить его, и открыл глаза... Реальность словно исказилась, поплыла перед глазами, словно отражение в неспокойной воде. То, что предстало перед ним, не поддавалось объяснению – словно плод воспалённого воображения, безумный сон.
Сердце Идзанаги замерло, пропустив удар. Не дыша, он смотрел на лежащего перед ним Цукуёми. В полумраке комнаты призрак сына казался нереальным, сотканным из лунного света и теней.
Цукуёми лежал прямо перед ним. Нежно гладил Райто по спине, оперевшись на татами. Чёрные пряди касались личика малыша, щекоча щеку. Ребёнок, немного успокоившись, схватил отца за волосы и стал тянуть. Цукуёми даже не нахмурился – спокойно улыбался и шептал сыну:
– Мой малыш Райто стал таким большим и сильным. Ты сейчас, наверное, чуть больше трёх сяку.
Он медленно поднял руку и нежно поцеловал Райто в лоб. Этот жест, полный любви, заставил Идзанаги задохнуться от подступивших слёз.
Как такое возможно? Сон? Безумие?
Цукуёми перевёл взгляд на Идзанаги. В глазах – грусть и… прощение?
Мужчина не понимал. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.
Ками лишь улыбнулся уголком губ – в этой мимолетной улыбке промелькнула тень чего-то неведомого, жуткого – и снова склонился к спящему сыну. Тихо шептал что-то на ухо, слова, словно сухой шелест опавших осенних листьев под порывом ледяного ветра, терялись в затхлом полумраке хижины, бросая короткие, настороженные взгляды на Идзанаги... а после мужчина проснулся, словно от ледяного удара в самое сердце, в липком холодном поту. Но, даже вырвавшись из цепких объятий кошмара, он не мог отделаться от гнетущего ощущения, что кто-то незримый наблюдает за ним, изучающе и голодно.
Идзанаги, поглощенный мрачными переживаниями и разъедающим чувством вины, словно ослеп и не заметил, как зловещие тени, словно голодные хищники, исподволь проникли в их ветхую, полуразрушенную хижину. С каждым годом тени становились гуще и зловещее, окружая дом, словно ядовитый плющ, медленно, но верно лишающий его жизни. Лишь немногие верные слуги Цукуёми, цепляясь за остатки разума и веры, устояли перед их неумолимым натиском, большинство же были поглощены тенями, порожденными безумием Идзанаги, как искра в сухом сене. Поначалу незаметные, как легкая дымка тумана, со временем тени перестали довольствоваться лишь удушающим объятием хижины. Они тянулись внутрь, крадучись и настойчиво, подглядывая в каждую щель, в каждый темный закоулок, будто выискивая лазейку, уязвимое место.
Тени выжидали. Они видели, как божество медленно тает, его воля угасает, и с хищным предвкушением ждали, когда он падёт окончательно, оставив дитя беззащитным.
И вот из сгустившегося мрака, словно проклятие, протянулась чёрная когтистая рука, похожая на скрюченные ветви мёртвого дерева. Пока она неотвратимо тянулась к плачущему мальчику, Идзанаги, собрав последние искры воли, поднял глаза. Он узнал её – ту, что прежде открыла ему горькую правду о детях и прошептала имя этого ребёнка. Тень оставалась безликой, но её неестественно длинная зловещая улыбка, от которой кровь стыла в жилах, пронзала насквозь.
Взгляд Идзанаги был прикован к этому кошмару, но остатки воли, подобно ростку, пробившемуся сквозь камень, заставили его судорожно искать Райто. Обретя внука, он крепко прижал его к исхудавшей груди, словно пытаясь заслонить от надвигающейся смерти.
– Поди прочь! – дрожащим голосом, в котором звучали отчаяние и мольба, выкрикнул мужчина в лицо тени.
Тень, казалось, лишь упивалась его страхом. Словно голодная змея, она вытянула шею, возвышаясь над поверженным врагом. А затем отражение его собственных грехов, облечённое в форму кошмара, приблизилось. Лишённое плоти, но полное невыразимого зла, её лицо, сотканное из тьмы и обрывков забытых кошмаров, проникло в разум Идзанаги, заражая его безумием. Улыбка, разрезавшая пустоту, обещала вечные муки, а взгляд – холодное зеркало его худших страхов – разъедал душу.