– Отдай, – прошептала она голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски, холодным и пустым, но пробирающим до костей, вызывающим первобытный ужас.
Из её отверстого рта хлынула густая тёмная жидкость, как сгустившаяся кровь, как смола. Футон и ноги Идзанаги мгновенно были залиты, а воздух наполнился острым запахом ржавчины и гниения.
Внезапно тихий плач Райто оборвался. Его личико, ещё недавно мокрое от слёз, окаменело. Тело напряглось, каждая клеточка словно сжалась, пытаясь стать невидимой. Глазки, расширившись до предела, отражали не понимание, а слепой животный страх. Запах металла и гнили стал осязаемым, он обволакивал, вызывая тошноту, но страх сковал даже простое действие. Губы дрожали, и вместо слова вырывался лишь тихий хрип. Крошечные пальчики впились в одежду дедушки, цепляясь за него как за единственное тёплое и знакомое в этом чужом мире. В глазах ребёнка не было размышлений, лишь инстинктивное беспокойство: дедушка дрожал, его руки слабели, и это ощущение усиливало в малыше паническое стремление держаться крепче.
Идзанаги, пропитанный липкой холодной жижей, чувствовал, как каждая его клетка кричит от отвращения и боли. Запах гнили и металла въедался в кожу, в лёгкие, в самые кости, словно проклятие, которое он сам принёс в этот дом. Он видел, как Райто, прижавшись к нему, дрожит всем своим крошечным телом, и эта детская уязвимость была для него хуже всех мук, что могла причинить тень.
В его сознании, размытом от ужаса и отчаяния, мелькали картины: серебристые волосы сына и его мягкая улыбка; безмятежное лицо жены, которого он уже почти не помнил; собственный когда-то молодой и сильный облик, который теперь казался далёким и чужим. Он понимал, что это не просто нападение, это было отражение его собственной вины, его собственных ошибок, обретшее плоть и кровь, чтобы прийти за ним.
Тень, казалось, замерла, наслаждаясь его беспомощностью, её улыбка, бездонная и вечная, насмехалась над его отчаянным сопротивлением. Она ждала. Ждала, когда последние крупицы силы покинут его, когда он окончательно падёт, и тогда она сможет унести Райто, забрав последнее, что у него осталось.
Глаза мальчика, ещё недавно полные ужаса, теперь смотрели не на тень, а куда-то сквозь неё, туда, где, казалось, мерцал слабый, едва уловимый свет. Идзанаги, затаив дыхание, почувствовал, как что-то еле ощутимое, но тёплое, начало исходить от внука, словно крошечная луна, пробуждающаяся в самой глубине его души. Это было не сопротивление, а что-то иное – спокойствие, чистота, которая, казалось, начала отталкивать вязкую тьму.
Тень вздрогнула. И в этот момент, словно рассеивая тьму, в хижине возникла фигура. Не живая, но и не мёртвая, сотканная из звездного света и лунного серебра. Это был Цукуёми. Он выглядел как живой, но словно полупрозрачный, его контуры мерцали, будто он был соткан из звёздной пыли. Его взгляд, спокойный и сияющий, был направлен на тень.
Улыбка Тени дрогнула, и в ней впервые промелькнул настоящий страх. Пульсирующая тьма, окутывающая её лицо, заколебалась, словно от сильного порыва ветра. Свет, исходящий от ребёнка, и присутствие Цукуёми были для неё невыносимы.
Идзанаги, ощутив это, почувствовал, как слабая надежда, словно искра, зажглась в его собственном угасающем сердце. Он не мог сражаться, но это дитя и его отец, возможно, могли. Он крепче прижал Райто к себе, теперь уже не только пытаясь оградить его от тени, а, скорее, пытаясь защитить эту пробуждающуюся силу.
Цукуёми медленно подошел к тени. Его рука, сияющая звёздным светом, беззвучно обвила горло тени. Не было борьбы, не было звука – лишь мгновение, когда пульсирующая тьма начала сжиматься, истончаться, словно вытягиваемая из реальности. Затем с тихим шорохом, словно развеиваясь в воздухе, тень исчезла, поглощённая без остатка.
Первый Лун медленно повернулся к Идзанаги. В его глазах, сияющих тихим звёздным светом, не было упрёка, лишь безмерная усталость и печаль. Он посмотрел на своего растрёпанного отца: спутанные волосы, болтающийся оби, распахнувшееся кимоно – зрелище полного упадка. Но в этом взгляде не было осуждения, лишь тихая констатация того, что прошлое всё ещё держит его, как и прежде.