Несмотря на свой возраст, Райто оставался необычайно любознательным и жизнерадостным юным богом. В его черных, как безлунная ночь, глазах светилась глубокая, древняя мудрость, что таилась в безмолвии ночи, но она была омрачена некой невысказанной тяжестью. Божественная сила, что должна была бурлить в нем, оставалась скованной, словно пелена, наброшенная на дремлющий вулкан. Нечто невидимое, но ощутимое, продолжало блокировать ее полное пробуждение. Идзанаги чувствовал это постоянное давление на саму суть Райто, и это лишь усиливало его решимость.
Мальчик всё больше походил на своего отца. В его чертах проступала неуловимая холодная красота, грация и некая отстраненность, характерные для бога Луны. И в его ауре всегда присутствовала эта едва уловимая заблокированная энергия.
Изредка, когда Идзанаги практиковал свои древние техники: будь то призыв чистого потока воды из ниоткуда или создание мимолетного, но идеально сформированного облачка на ладони, – Райто наблюдал за ним с нескрываемым восторгом. Он видел в своем дедушке не могущественного бога, а любящего родителя, чьи руки были такими сильными, а голос – удивительно нежным.
***
Однажды ночью, когда серебряный диск луны висел высоко над невидимой границей барьера, проливая свой призрачный свет, Райто, по обыкновению, смотрел на него с особой сосредоточенностью. Он сидел рядом с Идзанаги, который тихо медитировал, поддерживая барьер и прислушиваясь к отдаленным теням, вечно скользящим за пределами их убежища.
– Расскажи мне снова, отец, – негромко произнес Райто, не отрывая взгляда от луны, – о боге Луны, Цукуёми.
Идзанаги вздрогнул, его медитация прервалась резким уколом в сердце. Этот вопрос, задаваемый вновь и вновь, каждый раз был словно прикосновение к незаживающей ране. Он видел, как черты его сына, Цукуёми, отца Райто, проступают в лице внука, как его движения и даже склад ума, казалось, все больше и больше повторяют погибшего бога. Это было и благословением, и пыткой.
– Цукуёми, – начал Идзанаги, его голос был глубок, как древние корни, и обволакивал, как туман, но в нем прозвучала горечь, едва уловимая для Райто. – Он был моим сыном, Райто. Твоим старшим братом. Он – бог, что правил ночью. Его лунный свет приносил покой и тишину в мир, но также он был его защитником, оберегая от забвения тени и тайны. Он был мудр и спокоен, его взгляд проникал сквозь покровы иллюзий. Он был воплощением безмолвной силы и холодной красоты.
Идзанаги замолчал, его взгляд стал далеким, ушедшим в те времена, когда мир был расколот горем и первозданной злобой. Он вспомнил, как Цукуёми, в своей тихой решимости, лишался сил. Не только от бесконечных битв с ёкаями, множившимися после ухода Изанами, но и от глубокого, мучительного разлада, порожденного жадностью его супруги. Та, что должна была гармонично дополнять его, создавала лишь постоянное напряжение в его божественной сути, медленно, но верно истощая его. Эта внутренняя борьба делала его уязвимым.
Райто слушал с завороженным видом, его черные глаза не отрывались от луны, словно пытаясь увидеть сквозь ее серебряный диск своего брата. Он чувствовал странное родство с этим богом, нечто глубокое, инстинктивное, как отзвук давно забытой мелодии.
– Он... одинок? – спросил Райто, и в его голосе прозвучала нотка печали, отражающая нечто, что Идзанаги не мог понять.
Идзанаги тяжело вздохнул, его грубые пальцы невольно сжались.
– Он больше не с нами в этом мире, сын мой, – медленно произнес он, тщательно подбирая слова, чтобы не раскрыть всю чудовищность той ночи. – Но его дух живет в луне, и его защита до сих пор простирается над нами. Он был не одинок. Он был отважен.
Райто кивнул, погруженный в свои мысли.
Хотя внук провел восемь веков, окруженный любовью и заботой Идзанаги, он оставался совершенно изолированным от остального мира. Любопытство росло в нём с каждой ночью, с каждым рассказом о том, что лежит за пределами их светящегося дома. Идзанаги видел в глазах Райто эту растущую тягу к неведомому, это желание понять, что скрывает невидимая завеса, и почему они живут в таком уединении. Он видел в Райто не только черты Цукуёми, но и искру той же самоотверженной силы, которая, несмотря на блокировку, упорно стремилась проявиться.