— Мы не можем больше ждать. Твой брат показал мне, что он не может защищать тебя постоянно. Мы должны пробудить тебя как бога. Иначе, когда зло придет снова, ни моя защита, ни его милость не спасут тебя. Мы начнем сегодня. Мыснимем с тебя эти оковы.
Идзанаги поднялся. Впервые за восемь веков он не собирался поддерживать барьер, он собирался его использовать.
— Твоя сила заперта внутри, Райто. И чтобы ее высвободить, мы должны создать давление. Мы используем барьер. Я буду направлять в него всю свою силу, пока он не начнет сжиматься. Ты должен будешь противостоять ему изнутри, используя свой гнев, свою боль, свою любовь к отцу — всё, что ты чувствуешь. Ты должен пробить его своей волей, Райто. Это единственный способ освободить твою силу.
Райто посмотрел на дедушку, затем на свои исцеленные руки. Он чувствовал внутри себя странную тишину, словно после бури. Слова Тени эхом отдавались в его сознании, и теперь они с ужасающей ясностью подтверждались. Идзанаги был готов рискнуть всем, даже жизнью Райто, лишь бы пробудить его как нового бога Луны и Ночи.
Ребёнок прошептал, все так же смотря на руки:
— Ты был прав... — его глаза, что совсем недавно сияли, снова потухли, словно звёзды на рассветном небе, а на ресницах уже стояли слезы.
Он кивнул, принимая свою судьбу. Райто знал: либо Тень ему поможет, либо он погибнет, пытаясь обрести силу.
***
Они вышли на открытое пространство внутри хижины. Идзанаги сел в позу лотоса, и его тело, напряженное до предела, начало излучать золотое сияние. Он направил свою древнюю, первозданную силу в барьер. Светящийся кокон, который всегда был статичным и невидимым, теперь начал медленно, но верно сжиматься. Воздух внутри него сгустился, стал плотным и тяжелым, словно вода, стремящаяся раздавить все на своем пути.
Райто почувствовал, как мир вокруг него сжимается, вдавливая его в пол, выжимая воздух из легких. Это было не просто физическое давление, а гнетущая тяжесть божественной воли, направленной непосредственно на его суть. Тело отреагировало мгновенно, посылая волны холодного ужаса. Внутри него поднялся крик, но он подавил его, вспомнив слова Тени: Прими давление. Пусть тьма внутри тебя вырвется наружу.
— Давай, Райто! — прогрохотал голос Идзанаги, искаженный чудовищным усилием. Его лицо исказилось от напряжения, но золотое сияние вокруг него лишь усиливалось. — Не дай ему сжаться! Высвободи то, что внутри!
Райто закрыл глаза, сосредоточившись не на сопротивлении, а на принятии. Он позволил подняться из глубин фрустрации, гневу, боли и тому странному, чужеродному холоду, что теперь стал частью его самого. Он представил, как из него вырывается огромная, бесформенная Тень, поглощающая золотой свет. Этот поток темно-фиолетовой тьмы был пронизан нитями серебряного сияния.
Барьер тем временем касалсяв плоть мальчика. Физическая агония впивалась в него лезвиями. Каждый нерв пронзала жгучая боль, воздух вырывался из легких с хрипом. Он чувствовал, как кожа рассекается невидимыми клинками, плоть обугливается, а в ноздри ударяет едкий запах собственной горелой кожи и крови. Но хуже было другое — моральная пытка. Он ощущал, как желание отца насилует его. Это было глубочайшее предательство, чувство осквернения, от которого мутилось сознание.
Сквозь двойную пытку — физическую и духовную — Райто издал крик. Это был не вопль боли, а хриплый рев ярости и отчаяния, вырвавшийся из самой глубины его искалеченной души. В этот миг его измученное тело поглотило всю силу Идзанаги и ответило сокрушительной вспышкой тьмы. Глаза распахнулись, и волна искаженной, поглощающей силы ударила в сжимающийся барьер.
Тот не выдержал, взорвался и разрушился.
Идзанаги, измотанный, рухнул на деревянный настил. Он поднял глаза на внука. Райто едва стоял, окутанный с ног до головы мрачной, пульсирующей аурой. В ней чувствовалась знакомая мощь Цукуёми, но теперь ее пронизывало нечто новое — чуждое, хаотичное и голодное. Глубокие раны жутко кровоточили, заливая его торс и ноги. Через пару секунд мальчик с грохотом упал на колени. Конвульсивный кашель вырвал из его горла брызги алой крови, которая обильно потекла сквозь пальцы, судорожно прижатые ко рту. Боль не отпускала — она грызла его изнутри, напоминая теперь о подлом поступке единственного родного человека.