— Ты сделал это, Райто, — прохрипел Идзанаги, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости, истощения и чего-то неуловимого, похожего на жалость. — Ты свободен.
Но слова не долетели до сознания мальчика. Последние капли сил были истрачены на тот взрыв. Звук мира растворился в гуле в ушах, зрение затянула черная пелена. Он не почувствовал удара о деревянный настил, когда его тело безвольно рухнуло вперед. Глубокая, беспросветная тьма накрыла его с головой, унося прочь от боли, от воспоминаний, от этого места и от самого себя.
***
Он пришел в себя от внутреннего толчка — спазма, рвущегося из глубины груди наружу. Сознание вернулось тихо, без всяких причин, туманное, тяжелое и отстраненное. Сначала было лишь смутное ощущение собственного существования — болезненного и давящего. Не было ни проблеска памяти, ни понимания, где он, ни даже четких границ тела. Только призрачное чувство присутствия в кромешной тьме.
Потом начали проступать детали, медленно, как проявляющиеся на бумаге тени. Шероховатая, упругая прохлада под щекой. Татами. Запах — не просто пыли, а старой, сухой соломы, смешанный с дымом дерева и легкой затхлостью. Он лежал на полу в тишине, столь глубокой, что слышал собственное прерывистое, слабое дыхание.
Он медленно открыл глаза. Над ним, в полумраке, плыли темные, мощные балки высокого потолка. Бледный свет луны, отфильтрованный бумажными сёдзи, мягко освещал пустую нишу токонома и простые деревянные стены. На мгновение в груди шевельнулось смутное умиротворение, будто он просто проснулся после долгого, тяжелого сна.
Потом он попытался пошевелиться.
Острая, рвущая боль пронзила грудь, словно напоминание. Он замер, и в этот миг память хлынула обратно не потоком, а ледяным, сокрушительным обвалом. Золотой свет. Давящий, сжимающийся барьер Идзанаги. Его собственный крик. Вспышка тьмы, вырывающейся изнутри. И боль — нечеловеческая.
Райто застыл, широко раскрыв глаза в полутьме, глядя на безмятежные балки. Его дыхание перехватило. Не от боли сейчас — от шока.
Это невозможно.
Он помнил с абсолютной, ужасающей ясностью, как его тело ломалось, как внутренности превращались в пылающий комок агонии, как сознание гасло под невыносимой тяжестью. Он должен был умереть. Он чувствовал свою смерть.
Но он дышал. Его сердце билось, посылая отголоски боли по каждому нервному окончанию — живому нервному окончанию. Он лежал на прохладных татами, пока тупая, всеобъемлющая боль пульсировала в такт сердцебиению.
Неожиданно Райто почувствовал как что-то сжимает его ладонь и вверх по руке потекла волна слабого, но настойчивого тепла. Оно было чистым, почти прохладным, и оно упрямо пыталось проникнуть внутрь. Это был Идзанаги.
Мужчина всё это время пытался излечить своего внука, но раны были настолько глубокими, что потратив огромное количество силы, ками не смог излечить хотя бы ожоги.
Он выжил. Это осознание висело в воздухе, тяжким и неразрешимым вопросом. И тут, будто в ответ на саму эту мысль, в его пересохшем горле запершило.
Райто попытался сглотнуть, чтобы прочистить горло, и это стало роковой ошибкой.
Новый, леденящий спазм скрутил его изнутри. Он судорожно приподнялся на локте, тело выгнулось в немом рывке. Из его горла с хриплым, булькающим звуком вырвался поток теплой и густой жидкости. Он закашлялся, давился, и каждый взрывной выдох обильно пропитывал грубое плетение татами под ним темной, почти черной в лунном свете, влагой. Это была кровь. Ее медный, тошнотворный вкус заполнил весь рот, смешиваясь с пыльной сухостью воздуха. Он кашлял, пока в глазах не потемнело.
И сквозь этот хаос, через сливающиеся воедино звуки собственного хрипа и бульканья, он ощутил это снова. Давление на его руку усилилось. Давление на его руку усилилось — упорное, почти отчаянное. Даже потеряв сознание от истощения, Идзанаги, заснув, инстинктивно продолжал излечивать раны, пытаясь отдать последние крохи силы своему искалеченному дитя.
Когда приступ отступил, Райто рухнул на спину, задыхаясь, глотая холодный воздух рваными, свистящими глотками. Глаза застилали слезы и пелена от боли. Он лежал, просто пытаясь дышать, чувствуя, как каждая клетка его тела ноет.
Постепенно дыхание выровнялось, превратившись в неглубокие, болезненные вздохи. Он с усилием моргнул, пытаясь прочистить взгляд, и медленно, превозмогая пронзающую ломоту в шее и спине, приподнялся на локтях, хмурясь от новой волны дискомфорта.
Его взгляд упал в сторону. Там, прямо рядом с ним на татами, лежал на боку Идзанаги. Обе руки держали ладонь Райто, и из-под них, мерцая слабым, угасающим пульсом, показывался тот самый золотой свет. Пока Райто смотрел на эти сцепленные руки, на спящего отца, со стороны сёдзи донесся тихий, нежный голос: