Пока Райто смотрел на эти сцепленные руки, на спящего отца, со стороны сёдзи донесся тихий, нежный голос:
- Райто?
Он замер. Боль на мгновение отступила, вытесненная ледяным уколом внимания. Медленно, с тихим скрипом позвонков, он повернул голову к окну. В нем виднелся неясный, изящный силуэт.
Прежде чем он успел осмыслить этот образ, в голове послышался резкий, беззвучный приказ Тени:
Молчи.
Райто застыл с приоткрытыми губами, парализованный изнутри. Даже дыхание замерло в груди, скованное этим внутренним, абсолютным запретом. И в этой вынужденной, гнетущей тишине, сквозь тонкую бумагу сёдзи, начал просачиваться иной звук — шёпот.
Под мертвым ликом луны, холодным и бездушным, силуэт начал корчиться и извиваться, словно чёрная змея. После тень упала на землю. Она не просто лежала на земле — она пульсировала, жила своей собственной, извилистой жизнью, её контуры таяли и сгущались, будто дышали. И из этой бесформенной гущи тьмы, из её самой сердцевины, рождался тот самый шёпот. «Проснись, — полз шепот, рассекая неподвижный воздух и пробиваясь сквозь внутреннее безмолвие Райто, — проснись. Час расплаты настал».
Пальцы Идзанаги на его руке бессознательно дрогнули, и золотой свет под ними на мгновение вспыхнул чуть ярче, будто пытаясь отогнать наступающий мрак, но был слишком слаб.
Тень не умолкала. Её шёпот набирал силу, превращаясь в навязчивый гул, который заполнял лишь только уши Райто.
«Ты слышишь зов крови? — вибрировало в его висках. — Ты чувствуешь пустоту, что он оставил? Заполни её. Мы дадим тебе силу».
Райто сжал веки, пытаясь отгородиться. Но под закрытыми глазами он видел то же самое: извивающуюся темноту, зовущую и манящую.
Рука Идзанаги в его пальцах казалась теперь оковами. Каждый всплеск его силы вызывал в мальчике острую, почти физическую тошноту — отторжение к этому теплу, к этой хрупкой защите.
«Он сделал тебя таким, — нашептывала тень, обволакивая его сознание со всех сторон. — Он сломал тебя. С ним ты сгниешь".
Боль от ран, тупая и жгучая, внезапно обострилась, будто в ответ на эти слова. Она кричала о насилии, о боли, о том, что его тело и душа были разорваны в клочья волей того самого бога, чья рука теперь так крепко его держала. Гнев, чёрный и вязкий, поднялся из глубины. Не детская обида, а нечто беспощадное.
Золотой свет дрогнул в последний раз и погас. Пальцы Идзанаги обмякли, потеряв последние силы. Связь ками с внуком оборвалась.
И в тот же миг внутренний приказ Тени — молчи — сменился другим, более мощным и неоспоримым.
Встань.
Дыхание Райто стало резким и прерывистым. Больше не было внутренней борьбы. Была только ледяная пустота, заполняемая одним-единственным желанием — подчиниться. Он открыл глаза. Взгляд был остекленевшим, лишённым прежнего смятения. Медленно, игнорируя пронзительную боль в каждом мускуле, он начал высвобождать свою руку из ослабевшего, но все еще цепкого захвата спящего отца. Пальцы Идзанаги бессильно соскользнули с его запястья и упали на татами.
Мальчик не посмотрел на старика. Его взгляд был прикован к стене, по которой, подобно току чёрной воды, струилась тень, указывая путь. Он поставил ладонь на прохладный пол, оттолкнулся и, шатаясь, поднялся на ноги.
Он сделал первый шаг.Прочь от прошлого. Навстречу зову. Шаг за шагом, он двинулся к выходу.
Но тень о рванулась вперёд, указывая путь не к выходу, а вглубь комнаты, в угол, где на низком столике из чёрного дерева стояла глиняная ваза.
— Разбей её, — прошептала тень. —Твоё — внутри.
Райто повернулся, его движения стали резкими, угловатыми, будто его костями управляли не мышцы, а невидимые нити. Он шагнул к столику. На нём стояла грубая, неглазурованная ваза из темной глины.
Руки, всё ещё исчерченные запёкшейся кровью, поднялись. Он схватил вазу. Глина была шершавой и холодной, впитавшей в себя сырость ночи и вековую пыль комнаты.
Мальчик не раздумывал. С силой швырнул её на пол.
Звук был глухим, сухим и окончательным — не звон, а тяжёлый, грубый удар. Глиняные черепки разлетелись толстыми, неровными обломками. Из расколотой толщи стенки выпал и покатился по татами сверток из темной, переливчатой ткани — то самое Одеяние Ночи. А следом, с глухим металлическим стуком, упало нечто другое.
Перстень.
Он был массивным, тяжелым, отлитым из какого-то абсолютно черного, матового металла, поглощавшего свет. Но в его высокой квадратной оправе пылало иное. Камень. Бардовый, густой, как запекшаяся кровь. Цвет, который Райто уже где-то видел, но не мог вспомнить... пока не прикоснулся.