Тишина повисла оглушительной пеленой. Не было шепота теней, не было звуков леса. Только мерцание голубых лилий, пульсация света из глубины и безмолвный приговор кровавой луны в небе. Она была настолько плотной, что Райто слышал, как его собственная кровь капает с изорванных стоп на мягкие лепестки голубых лилий. Каждый удар сердца отдавался глухой болью в ранах, но эта боль казалась теперь чем-то мелким, незначительным на фоне того, что разворачивалось вокруг.
Голубое сияние озера не просто светилось — оно дышало. Медленные, мощные пульсации расходились от центра, заставляя воду мерцать, а свет лилий — отвечать им тихим эхом. Этот свет не грел. Он был пронзительно холодным и очищающим. Свет лилий обжигал края ран на ногах мальчика ледяным огнём, но странным образом кровотечение начало замедляться.
Тень-проводник, приведшая его сюда, больше не была бесформенным пятном. Она сгустилась у самой кромки воды, приняв почти человеческие очертания, но без лица, без деталей — просто силуэт из абсолютной черноты, нарушаемый лишь отблесками кровавой луны в небе и голубого свечения снизу.
— Войди, — прозвучал голос. — Войди в воду. Обернись в подарок отца и прими то, что всегда было твоим.
Райто посмотрел на свёрток в своей руке. «Одеяние Ночи» казалось теперь тяжелее. Он разжал пальцы, и ткань сама развернулась, подхваченная невидимым ветром, которого не было. Это был не просто ткань. Это был кусок ночного неба, россыпь тёмного шёлка, в который были вплетены крошечные, тусклые звёздочки, мерцающие тем же бардовым оттенком, что и камень в перстне.
Он колебался всего долю секунды. Взгляд скользнул по кровавому следу, который он оставил за собой, устремился назад, в темноту леса, где, он знал, лежал старый дом и спящий в беспамятстве отец. На короткий миг что-то дрогнуло в его душе.
Но затем его взгляд упал на перстень. На камень цвета запекшейся крови. И вспомнились слёзы брата, падающие на его лицо.
С резким, решительным движением Райто накинул Одеяние Ночи на свои плечи. Тяжёлая ткань упала на него бесшумно, обволакивая с головы до пят. И в тот же миг по его телу пробежала волна прохладного, успокаивающего покалывания. Он взглянул вниз и увидел, как кровавые лохмотья его старой одежды таяли, словно смытые тенью. На их месте, прямо под звёздным шёлком Одеяния, проступили чистые, белые линии. Белая куртка-хаори с безупречными складками, поверх традиционного белого джинбэя, стянутого в талии темно-синим, почти чёрным поясом-оби.
Мгновенно внешний мир приглушился. Шум его собственного дыхания, пульсация озера — всё отдалилось. Бардовый камень в его руке вспыхнул так ярко, что на мгновение окрасил в багровые тона голубые лилии у его ног и осветил изнутри белоснежную ткань его хаори, заставив её на миг светиться зловещим алым.
Он сделал шаг вперёд. Ступни, теперь обутые в чистые белые таби, погрузились в воду у берега.
Вода была ледяной. Холод, пронзающий до костей, заставил его тело содрогнуться судорогой, но белый джинбэй и хаори, казалось, отталкивали воду, оставаясь странно сухими и невесомыми. Он шагнул глубже. Вода поднялась до лодыжек, до колен. Голубое сияние исходило прямо из-под его ног, озаряя его тело снизу, отбрасывая причудливые тени на его лицо и на ослепительно-белые рукава, скрытые ночным шелком Одеяния.
Он шёл. Вода сопротивлялась, была густой, почти плотной, как жидкий свет. С каждым шагом боль в ногах притуплялась. Даже полностью погружённый, белоснежная одежда под Одеянием не промокла, а колыхалась вокруг него, как призрачное облако, не подвластное законам этого места.
Вдруг вода сомкнулась над его головой с глухим, приглушённым звуком. Он не упал, а провалился, будто дно внезапно исчезло. Голубое сияние, яркое снаружи, под водой стало призрачным, рассеянным, подсвечивая бесконечную толщу над ним. Давление сжало его со всех сторон, ледяной холод проник в самое нутро, но белый хаори и джинбэй под покровом Ночи оставались нетронутыми, островком неприкосновенной чистоты в сердце водяного склепа.
Он падал сквозь толщу воды, которая с каждой секундой становилась всё темнее. И тогда он увидел дно. Вернее, то, что было на нём.
Его ступни коснулись ровной, невероятно холодной поверхности. Он стоял на льду. Толстом, абсолютно прозрачном и черном как смоль льду. Холод пронзил босые ноги мгновенно, острый и безжалостный, будто лезвия впивались в кожу. На фоне чёрного льда его белый наряд под тёмным Одеянием сиял призрачным, неестественным светом, как единственная звезда, упавшая в бездну. А его босые, израненные ступни казались ещё более уязвимыми и живыми на этом идеально гладком, мёртвом зеркале.