Перед ним, в отдалении, ледяная поверхность озера расширялась, превращаясь в застывшее зеркало. И посреди него, будто на ладони, лежал небольшой островок. На нем росло единственное дерево — сакура. Ее ветви были усыпаны прекрасными розовыми цветами, неестественно яркими и живыми в этом ледяном склепе. Каждый лепесток, хрупкий и совершенный, испускал мягкое, теплое сияние, омывая все вокруг в призрачном розовом свечении, которое странным образом не растопляло лед, а лишь подчеркивало его неестественную черноту.
Под сенью этой цветущей сакуры, застыли две фигуры, облаченные в чёрные кимоно, струящиеся складками, будто отлитые из жидкой тени. Розовый свет падал на них, окрашивая складки ткани в жутковатые, почти кровавые оттенки.
Первый мужчина стоял на коленях, его спина была тугой струной последнего отчаянного усилия. Длинные, черные как беззвездная ночь волосы ниспадали тяжелыми прядями, почти касаясь льда. Голова была запрокинута, а его глаза... они горели сквозь розовый свет ярким, пронзительным бардовым светом — точь-в-точь как камень в перстне Райто. В этом свете читалась агония, смешанная с титанической волей. Цукуёми. Его отец.
Из его груди, в области сердца, исходил тусклый, болезненный свет, словно внутренности пожирала черная гниль, пытающаяся прорваться наружу сквозь плоть.
Второй мужчина стоял перед ним, чуть ниже, но его присутствие доминировало над пространством. Его серебристо-белые, волнистые волосы казались пепельными в розовом освещении. Кожа была бледной, почти прозрачной, как фарфор под чуждым светом. Лицо — прекрасное, спокойное и абсолютно бесстрастное. Челка, уложенная с левой стороны, тяжелой волной скрывала правый глаз. Видимый глаз был цвета застывшего морского тумана — серо-зелёным, бездонным и пустым, и этот холодный цвет диссонировал с теплым розовым сиянием вокруг.
Его левая рука была протянута к Цукуёми. Но это была не рука из плоти. Она сияла, как конструкция, выточенная из цельного массива прозрачных драгоценных камней. Внутри этой сложной, ледяной геометрии медленно переливались, мерцали и угасали крошечные звёзды. Кончики этих кристаллических пальцев почти касались светящейся раны на груди Цукуёми. Розовый свет сакуры, падая на эту руку, преломлялся в ней, создавая внутри кратковременные вспышки малинового и фиолетового огня.
Сцена была безмолвной и совершенной в своем ужасе: один — в предсмертной муке, другой — в бесстрастном, непостижимом акте. Голубоватый свет от озера подо льдом и тепло-розовое сияние сакуры смешивались, создавая призрачное, дисгармоничное освещение, в котором эта картина выглядела вечной.
Райто замер, не в силах пошевелиться. Воздух в легких выгорал от холода и шока. Его собственный перстень вспыхнул в руке ослепительным бардовым светом, отозвавшись на агонию отца. Он почувствовал ту же жгучую боль в груди и леденящую пустоту, исходящую от серебряноволосого мужчины.
И тогда этот мужчина, не отрывая пустого серо-зелёного взгляда от Цукуёми, медленно повернул голову. Он посмотрел прямо через ледяную гладь, прямо в глаза мальчика. В том взгляде не было ни удивления, ни ненависти. Лишь холодное, безоценочное признание, будто он наконец-то увидел недостающий фрагмент мозаики, чье появление было предопределено.
Взгляд незнакомца, холодный и бездонный, будто пригвоздил Райто к месту. В этом молчаливом признании было нечто такое, что заставило ледяной холод внутри него сжаться в тугой, болезненный узел. И тогда в этой гнетущей тишине, сквозь толщу льда и время, донесся голос.
— И вот мы снова встретились, мой юный бог, — прозвучало, и каждый слог был обволакивающим и тягучим, как тёплый мёд, контрастируя с ледяным ужасом вокруг. —Подойди.
Райто почувствовал, как его тело откликается помимо его воли. Ноги, примерзшие ко льду, дрогнули. Перстень в его руке снова вспыхнул в ответ, и бардовый свет потеплел, будто подталкивая его вперёд. Боль от ран на стопах, которую притупил лёд, вернулась.
Он сделал шаг.
Лёд под босой ногой треснул, и трещина рванулась к островку быстрее, словно спеша предупредить о его приближении. Воздух сгустился, стал вязким, как смола. Каждый шаг давался с огромным усилием, будто он шёл не по льду, а против течения времени, против воли самого этого места.
Розовые лепестки сакуры, плывшие вниз, вдруг закружились вокруг него, подхваченные невидимым вихрем. Они касались его лица, рук, оставляя на коже призрачные, холодные следы. По мере его приближения застывшая картина оживала. Он видел, как медленно, почти незаметно, дрогнули ресницы Цукуёми. Как искра агонии в его бардовых глазах стала пульсировать в такт свету в перстне.