Теперь он мог разглядеть детали. Чёрные кимоно на обоих мужчинах были не просто однотонными. По их складкам, тончайшей нитью, была выткана сложная серебряная узорчатая кайма — мон-цуки. В призрачном розовом свете сакуры и голубом сиянии из-подо льда эти серебряные нити мерцали холодным, неземным блеском, как созвездия на ночном небе.
А взгляд серебряноволосого мужчины не отрывался от него. В нём по-прежнему не было эмоций, лишь глубокая, безразличная концентрация. Его кристаллическая рука слегка изменила угол, будто готовясь отвести ее от груди Цукуёми и протянуть навстречу.
— Ближе, — снова прошелестел бархатный голос.
Райто уже был в нескольких шагах от границы островка. Он видел каждую деталь: узоры на чёрных кимоно, мерцание звёзд в драгоценной руке, слезу, застывшую на щеке Цукуёми, которую не смыли века. Его собственное дыхание вырывалось клубами пара, тающими в розовом свете. Он протянул руку — ту, в которой держал перстень. Бардовый камень пылал, освещая его изнутри.
Ещё шаг. Лёд под ним вздрогнул и начал таять, образуя небольшую полынью чёрной воды у его ног. Он стоял на пороге. Перед ним, под сенью вечноцветущей сакуры, была застывшая сцена высшего трагизма, облачённая в строгую красоту чёрного шёлка и серебра.
И тут холодное, знакомое прикосновение обвило его запястье. Райто вздрогнул и опустил взгляд.
— Я выполнил своё обещание. Я привёл тебя к нему. К истинному лику твоего отца. И к истинному лику… меня. — прошептал мужчина.
Райто медленно поднял голову. Он узнал эти волнообразные пряди.
— Нет… — вырвалось у него шёпотом, и это был не просто звук, а хриплое выдыхание души, из которой выбивают последнюю опору. Глаза Райто, широко раскрытые, метались между лицом мужчины и его собственной дрожащей рукой в той ледяной хватке. — Это… это же… ты? Ты моя сила?
— Вот это да, признал таки, — ответил мужчина, и на его лице появилась довольная ухмылка.
Он потянул за собой юного бога.
— Беги, обними своего истинного отца.
Мужчина повёл его к Цукуёми.
Райто шёл, спотыкаясь о собственный ужас. Ноги подкашивались, но та ледяная рука не давала упасть. Каждый шаг был предательством по отношению ко всему, что он знал. К Идзанаги. К долгим годам, когда он называл «отцом» не того человека. В груди бушевала буря из обмана, горя и странного, щемящего ожидания. Он боялся этого прикосновения. Боялся, что обняв Цукуёми, он исччезнет и он останется один.
И всё же, когда они остановились в шаге от Цукуёми, когда его отец был так близко, что Райто мог видеть тончайшие трещинки страдания вокруг его горящих бардовых глаз, — в этой близости был ужасный, разрывающий сердце покой. Здесь не было лжи. Только застывшая, ужасающая правда.
— Он ждал, — прошептал серебряноволосый мужчина прямо ему в ухо, и его голос был теперь полон странной, почти отеческой нежности, от которой стыла кровь. — Ждал только тебя.
Сила, не отпуская его запястья, мягко, но неумолимо подняла его свободную руку и направила её к плечу Цукуёми. Процесс был мучительным и нежным одновременно, будто его заставляли прикоснуться к открытому нерву вселенной.
В первый миг — только ледяной холод ткани, прошитой серебряными нитями. Потом — тихий треск, будто ломается тончайшая плёнка векового инея. И затем...
Затем хлынуло тепло.
Не то тепло, что греет кожу. А то, что прожигает душу насквозь. Память. Не видение, не картинка — полное, всеобъемлющее воспоминание, запертое в самой ткани кимоно, в самом льде, в самом воздухе этого места.
Он снова младенец. Его крошечные пальцы вцепляются в чёрный шёлк. Над ним склоняется лицо — его лицо, но незнакомое, живое, озарённое улыбкой, в которой столько любви, что от неё перехватывает дыхание. Бардовые глаза Цукуёми светятся не агонией, а безмерной нежностью. Голос, низкий и бархатный, напевает колыбельную на забытом языке богов. Слова непонятны, но смысл ясен: «Ты — моё звёздное дитя. Моя ночь, рождённая в самый тёмный час. Я дарю тебе тишину между звёздами и покой глубоких теней».
Райто ахнул, и из его горла вырвался сдавленный, детский звук. Слёзы хлынули потоками, смешиваясь с ледяной влагой на его щеках. Он цеплялся за плечо отца, как когда-то цеплялся младенец, его пальцы впивались в ткань.
Сила наблюдала. Её ухмылка исчезла. Лицо стало бесстрастным зеркалом, отражающим эту мучительную встречу. Его кристаллическая рука медленно разжала хватку на запястье Райто.