Но мальчику уже не замечал её. Он припал лбом к холодной ткани на груди Цукуёми и тут случилось невозможное.
Лёд, сковавший вечность, вздохнул. Глухой, протяжный треск прошел сквозь всё пространство, будто небесная твердь дала трещину. Холод под ладонью Райто вдруг стал податливым, а затем — тёплым. Не просто тёплым — живым. Под тонкой тканью кимоно забилось сердце. Один раз. Ещё один. Медленно, тяжко, как далёкий барабанный бой, возвращающийся из небытия.
Райто замер, боясь дышать. А затем — он почувствовал движение.
Медленно, преодолевая оковы времени и льда, рука Цукуёми поднялась. Не стремительно, а с трудом, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Холодные, но уже не ледяные пальцы коснулись спины сына, легли на его лопатки, дрогнули.
И обняли.
Это было прошение. Слабое, трепетное, почти неуверенное. Объятие призрака, собравшего последние остатки воли, чтобы удержать плоть от плоти своей. Райто вскрикнул, глухо, и вжался в это прикосновение всем телом, всеми своими синяками, кровью и болью. Он обхватил отца руками, и теперь они держали друг друга.
Между ними не осталось льда. Тело Цукуёми всё ещё было холодным, как глубокая ночь, но в этой прохладе теперь была не смерть, а успокоение.
— Отец… — прошептал Райто, и его голос был мокрым от слёз.
В ответ он услышал не голос, а дыхание. Короткий, прерывистый выдох у своего виска. И ощутил, как ладонь отца мягко легла ему на затылок, прижимая ближе.
— Прости меня, сынок, — прошептал Цукуёми, и его голос был хриплым от давно неиспользованных связок, мокрым от беззвучных рыданий, сотрясавших его холодную грудь. Его руки, обнимавшие Райто, дрожали, как на ветру последние осенние листья. — Я так быстро тебя покинул... но помни, я всегда буду в глубине твоей души и в перстне... Когда тебе будет одиноко, поговори со мной, я тебя услышу. И когда нужна будет моя помощь — я приду...
Каждое слово было тёплым дыханием у самого уха Райто, драгоценным и мимолётным. Второй Лун только сильнее вжался в объятие, пытаясь удержать, впитать в себя каждый миг, каждый мускул этого прикосновения. Но он уже чувствовал — тело отца становится легче и прозрачнее. Холодная ткань кимоно под его пальцами начала таять, превращаясь в сияющую дымку.
— Не уходи... — вырвалось у Райто, но это была уже не просьба, а констатация тщетности.
— Моя ночь закончилась, — тихо ответил Цукуёми, и теперь его голос звучал уже не из груди, а отовсюду и ниоткуда, как шёпот самой темноты. — А твоя... сияет так ярко...
Его руки, которые только что так крепко держали сына, растворились. Райто почувствовал, как последние частицы тёплой тьмы, бывшие его отцом, просочились сквозь ткань его собственного Одеяния, через кожу, прямо в сердце.
Перстень с бардовым камнем вспыхнул один раз — коротко и ярко, — а затем его свет стал ровным, спокойным и глубоким, как само ночное небо.
Райто остался стоять на коленях. По его лицу текли слёзы, но истерики не было. Была тихая, всепоглощающая скорбь, смешанная с странным умиротворением. Он нашёл. И потерял.
VI
По лицу юного бога текли слёзы, но истерики не было. Тень же присел с ним рядом, холодная и тяжёлая, легла на плечо Райто, сжимая его с неожиданной, почти отеческой любовью. Его голос обволакивал мальчика.
— Плачь. Плачь сейчас, пока можешь. Ибо скоро слёзы высохнут, а на их месте прорастет нечто иное. Гнев. А гнев — это семя силы. Твоя мать… — голос сделал паузу, полную леденящего намёка. — Когда-нибудь ты встретишь её. И узнаешь, как сладка может быть месть. Особенно когда лишаешь жизни того, кто пытается отнять у тебя всё.
Райто вздрогнул, но не отстранился. Слова падали в пустоту его души, как камни в чёрный колодец, и отдавались эхом. Перстень на его пальце отозвался жаркой пульсацией. И вдруг — бардовый камень вспыхнул, и видение захлестнуло Райто с новой, невыносимой силой.
Он увидел Цукуёми не в момент гибели, а раньше. Молодого, ещё с серебристыми волосами, стоящего на краю небесной террасы. Луна освещала его прекрасное, печальное лицо. Он смотрел в бездну ночи, а в его чёрных глазах — тихая, бесконечная тоска. И он думал о ней. Об Аматэрасу. В его сердце, сквозь всю боль и предательство, теплилась последняя, глупая надежда: «А что, если она меня полюбит и подарит мне сына? Не отвернется никогда от меня."
Эта мысль, это наивное, разрывающее сердце желание отца — чтобы его полюбила Аматэрасу и была семья, — пронзило Райто острее любого клинка. Слёзы хлынули из его глаз ручьями, горячие и солёные. Он рыдал, сжимая перстень, впервые позволяя себе эту слабость — надежду на тепло и любовь.