— Видишь? — голос Силы стал сладким и ядовитым, как нектар мандрагоры. — Он верил в лучшее. До самого конца. Но давай посмотрим… посмотрим, чего на самом деле стоит эта вера.
Картина сменилась. Теперь Райто увидел ослепительные покои Аматэрасу. Это был не просто зал, а обширный кюдо-до в самом сердце её небесного дворца. Стены, обшитые панелями из золотистой хиноки, отполированы до зеркального блеска. Пол устлан идеальными татами. В токонома висел свиток с каллиграфической надписью «Солнечное правление», а рядом стояла простая, но изысканная икебана из алых камелий.
Перед ней, в безупречной стойке «асюми-дати», стоял юноша, выглядевший на двадцать лет. Высокий, статный, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в высокий хвост, и глазами жидкого золота — Хару. Его лицо, обрамлённое чёткими линиями, было сосредоточено, осанка выверена. В его руках был длинный лук «юми» из многослойного бамбука и сикоморы, тетива из плетёных волокон тамото сияла внутренним светом. На нём было белое тренировочное кимоно и золотистые хакама, подпоясанные жёлтым оби.
Аматэрасу, одетая не в простое кимоно, а в строгий охотничий костюм «каригину» из узорчатого шёлка цвета восходящего солнца, ходила вокруг него оценивающим шагом.
— Снова ты опускаешь левое плечо, — её голос был холоден и точен, как отточенное лезвие танто. — Ты — будущее солнца. Каждая твоя «я» должна нести волю Небес. Собери дух. Покажи мне, что ты достоин.
Хару, не проронив ни слова, скорректировал стойку «дэйсю». Мускулы на его спине напряглись под тонкой тканью. Он выполнил «утиокоси» — поднял лук, — затем растянул тетиву. Воздух наполнился сгустком солнечной энергии. Выстрел был ослепительно быстр и точен — стрела «я», сотканная из сконцентрированного света, вонзилась в центр соломенной мишени «макивара» на другом конце зала, оставив после себя дымящееся отверстие и запах гари.
Уголок губ Аматэрасу дрогнул — подобие удовлетворения.
— Лучше. Но недостаточно для церемонии восшествия. Повтори. Пятьдесят раз. Без единой ошибки в «сяхо».
Затем, будто вспомнив что-то, она приблизилась и положила руку на его плечо. Жест выглядел почти нежным, но её глаза, цвета расплавленного янтаря, оставались ледяными.
— Ты должен быть совершенством, мой свет. Твой брат… — она сделала паузу, и её взгляд стал острым. — Тот, другой. Он был осквернением. Пятном тьмы на нашем роду. Если бы он выжил… он стал бы угрозой всему, что мы строим. Твоему праву.
Хару опустил лук в положение «юдаме», его золотые глаза встретились с её взглядом.
— Он мёртв, о-каасан. Вы сказали.
— Сказала. Но Небеса должны быть уверены. И я должна быть уверена в тебе, — её пальцы слегка сжали его плечо. — Потому мы ищем. Рассылаем сикигами и ками-гонцов. Ищем любой намёк на его существование. Чтобы развеять последние сомнения. Солнцу не нужна Луна.
Она отвернулась, её многослойные одежды «дзюнихитоэ» зашуршали, как осенняя листва.
— Продолжай. И помни: юми — это не просто оружие. Это символ твоего авторитета. Умение поразить цель с любого расстояния — вот что будет держать в страхе тех, кто посмеет усомниться в тебе.
Видение растворилось, оставив после себя леденящую пустоту. Не надежду на материнскую любовь, а чёткую, безжалостную картину: Аматэрасу не искала сына. Она искала угрозу. И лелеяла другого сына — взрослого, обученного, идеального наследника, оттачивая его, как смертоносный клинок, готовя к церемонии «сокуй» — восшествию на престол.
В груди Райто что-то разорвалось. Все его рыдания, вся детская тоска по материнскому теплу обратилась в пепел. Из этого пепла, белым калёным жаром, поднялась ярость.
Слёзы на его щеках испарились в одно мгновение. Он поднял голову. И Сила, и его собственное отражение на чёрном льду увидели, как цвет его глаз — угольно-чёрных, как у Цукуёми в юности — начал меняться. В них влился багровый свет крови из камня перстня, смешавшись с глубокой тьмой его души. Результатом стал пронзительный, нечеловеческий фиолетовый, как цвет редкого мусасино-сумирэ. В них не осталось ничего от ребёнка. Только холодное, безжалостное безумие.
— Ты… — его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь клинка, только что вынутого из ножен. — Ты всегда был во мне и в отце. Моя собственная тьма. У тебя не было имени, но теперь тебя зовут Курэй.
Курэй склонил голову в почтительном кивке «сэйдза». В её смутных чертах промелькнуло глубочайшее одобрение.