— Ваша воля — мой закон, Райто-но-Микото.
Пространство перед Райто исказилось, как воздух над раскалёнными камнями. Из этой дрожи ступила фигура. С длинными серебристыми волосами, завязанными простым шнуром, и большими, испуганными чёрными глазами. Это был сам Райто, пока был невинным ребёнком, не знавшего всей правды о своей семье и себе.
Мальчишка смотрел на себя и его лицо исказилось чистым ужасом.
— Остановись! Ты же ками! Божество! Не это твоё предназначение. Пусть лучше моя кровь прольётся сейчас,чем ты станешь… этим!
Райто смотрел на него без тени сожаления. Только с холодным презрением к этой слабости.
— Кровь? — тихо переспросил он. — Ты недостоин даже этого.
В этот миг тело Райто отозвалось на его внутреннее преображение. Кости затрещали, сухожилия натянулись. Он выпрямился, и его силуэт стал выше, уже не детским. Энергия, высвободившаяся с отречением от собственной невинности, ускорила его рост. Теперь он выглядел на все пятнадцать лет — юношей с острыми чертами и пронзительным фиолетовым взглядом.
Один шаг вперёд. Лёгкий, почти небрежный толчок.
Призрак пошатнулся, вскрикнул и упал на чёрный лёд. Лёд с тихим, зловещим хрустом треснул, открыв чёрную бездну воды. Серебряноволосый мальчик, его собственная невинность, исчез в пучине, не оставив следа. Водная гладь сомкнулась.
Райто стоял, глядя на спокойную теперь гладь озера. В его новых глазах отражалось не ребёнка, а существо, познавшее слишком много. Его черты стали твёрже, скулы отчётливее, осанка — увереннее. Пройдя через эту последнюю жертву — жертву собственным прошлым, — он окончательно сбросил с себя кожу жертвы. Теперь он был Нидзи-но-Цуки — Второй Луной.
— Задержи дыхание, господин, — прошептал Курэй, и в его голосе не было прежней ядовитой сладости — только холодная, отточенная серьёзность.
Райто, не задавая вопросов, инстинктивно повиновался. Он сделал неглубокий вдох и замер. Лёгкие сжались в ожидании. Сердцебиение, громкое в собственных ушах, замедлилось. В этой добровольной остановке дыхания был странный покой — как перед прыжком с высоты, когда мир замирает в предвкушении падения.
Курэй приблизился. Его тёмный силуэт, обычно неосязаемый, вдруг приобрёл пугающую плотность. Райто почувствовал не просто присутствие, а давление — как если бы сама ночь сгустилась и встала за его спиной.
— Ты думаешь, месть — это только клинок, направленный в сердце Аматэрасу? — продолжил шепот Курэя, обволакивая сознание Райто ледяными тисками. — Нет. Чтобы свергнуть солнце, нужно сначала погасить все его лучи. Уничтожить саму почву, на которой стоит её трон. Для этого тебе нужно найти нихон-ками — тех, в чьих жилах течёт и кровь богов, и кровь смертных.
Райто чувствовал, как холод от льда под ногами просачивается, сковывает мышцы. Но он не дрогнул.
— И путь к Ямоёти, — голос Курэя стал ещё тише, почти исчезающим. — Миру, который твой отец создал для ёкаев. Там — твоя армия. Там — те, чья ненависть к солнцу отточена веками. Только собрав их под своим знаменем, ты сможешь не просто убить Аматэрасу. Ты свергнешь всех старых ками, всю эту прогнившую иерархию Небес. Ты построишь новый порядок. Из пепла её солнца и под холодным светом своей луны.
В этих словах была не просто стратегия. Это было видение. Картина мира, перевёрнутого с ног на голову. И Райто увидел её — не как мечту, а как неизбежность. Как единственно возможное продолжение его собственной истории. Гнев в его груди, острый и жгучий, вдруг приобрёл форму, направление. Он перестал быть слепой яростью. Он стал целью.
И тогда Курэй толкнул его.
Райто почувствовал, как мир сдвигается с места. Он не успел сделать шаг, не успел вскрикнуть. Его тело, только что ощущавшее новую силу и устойчивость, стало невесомым, податливым. Он полетел вперёд, к чёрному зеркалу льда. В последнее мгновение перед падением он увидел отражение — юношу с чёрными волосами и безумными фиолетовыми глазами, летящего навстречу самому себе.
Удар.
Но не о лёд. Лёд в момент прикосновения перестал быть твёрдым. Он не раскололся — он растворился, превратившись в чёрную, вязкую пучину. Райто провалился в неё без звука, без брызг. Холод обрушился на него со всех сторон, пронзительный, всепоглощающий, выбивающий из лёгких тот самый задержанный воздух. В ушах зашумело — не звук воды, а низкий, вселенский гул, словно само озеро застонало от его вторжения.
Он тонул. Но это не было падением в воду. Это было падение сквозь воду. Чёрная гладь под ним расступалась, уступая место чему-то бесконечно более глубокому. Солёный привкус ударил в язык — не пресная вода озера, а терпкая, густая солёность моря.