Давление нарастало, сжимая грудную клетку, давя на виски.
И в этом зелёном полумраке, перед тем как сознание начало уплывать, он увидел его.
Курэй.
Не силуэт на берегу. Его истинный облик, отражённый в дрожащей, искажённой толщей воды.
Это была пустота, принявшая форму. Очертания человека, но сотканные из сгущённой ночи, звёздной пыли и багровых отсветов, подобных его собственным глазам. В этом лике не было черт — лишь бездна, смотрящая на него. И в этой бездне Райто прочитал нечто, от чего остаток тепла в его крови обратился в лёд.
И там, в самых глубинах этого взгляда, пряталось нечто иное… Предвкушение. Жажда того, что должно случиться дальше. Голод грядущих битв, падений тронов и пролитой божественной крови.
Их взгляды встретились.
«Я буду ждать тебя на другом берегу, Райто-но-Микото», — донеслось до его сознания, уже тонущего в тумане. Но это были не звуки. Это было знание, вбитое прямо в душу.
Зелёный свет померк. Давление стало невыносимым. Последние пузыри воздуха вырвались из его губ и растворились в темноте.
Сознание Райто, Второй Луны, вспыхнуло последним, отчаянным фиолетовым светом — и погасло.
Тело, больше не сопротивляясь, погрузилось в бездну превратившегося в море озера, уносимое течением в неизвестном направлении. К новым берегам. К новой войне. К началу своей настоящей легенды.
***
Первые, жидкие лучи рассвета кромсали горизонт, окрашивая небо в цвета синяка и расплавленного свинца. Ночь отступала, цепкая и неохотная. Тело Райто качалось на усталых, посветлевших волнах. Солёная вода заливалась в полуоткрытый рот. Его волосы, в обычном свете казавшиеся угольно-чёрными, как смоль, здесь, в морской воде, обрели странную глубину. Мокрые пряди, тяжелые от влаги и первого света, переливались скрытым, глубоким тёмно-синим оттенком — цветом самой бездны, цвета ночного океана, каким он стал у его отца, Цукуёми, после веков пролитой крови. Они облепили его лицо, которое казалось высеченным из холодного мрамора. «Одеяние Ночи» потеряло звёздный блеск, став тусклым и тяжёлым.
Его вынесло к скалистому, пустынному берегу, где волны с глухим рокотом уже не бились, а лениво лизали чёрные, скользкие камни, покрытые утренней росой и зеленоватым налётом водорослей. Воздух был прозрачным и колючим, пахнущим солью, рыбой и сырой землёй. На обрыве, среди чахлого, тёмного на фоне светлеющего неба кустарника, стоял юноша.
Его одежда была обносками — грубое, потёртое, когда-то тёмное, а теперь выцветшее до неопределённого серо-бурого цвета кимоно, перехваченное верёвкой из кручёного лыка. На ногах — простые, грубые варадзи, сплетённые из рисовой соломы, уже порядком истрепавшиеся и расползавшиеся по краям. Лицо было худым, с резкими тенями под скулами в косых лучах рассвета.Тонкие, прямые брови были чуть сведены к переносице, что придавало лицу сосредоточенное выражение. А глаза… глаза в этом сером свете казались особенно живыми и острыми, как у хищной птицы — тёмно-карие, почти чёрные на рассвете, но с крошечными янтарными искорками у зрачков.
Юношу звали Томоё. Он пришёл сюда на рассвете проверить жалкие снасти, надеясь на скудный улов. Его взгляд, привыкший выискивать любую добычу или угрозу, скользнул по воде и зацепился за тёмное, неестественное пятно. Не рыба. Не бревно. Человек.
Для него Райто был тонущем. И в нём, выросшем на этом суровом берегу, где жизнь каждого зависела от удачи и помощи соседа, сработал глубочайший, нерассуждающий инстинкт.
Беззвучно сорвавшись с места, он стремглав помчался вниз по скользким камням, едва не падая, но удерживая равновесие на лету. Сбросил сандалии у кромки воды и, не раздумывая, ринулся в ледяную пену. Волны били в грудь, но он, жилистый и сильный, боролся с течением, гребя мощно и экономно. Томоё доплыл до Райто. Схватив его за одежду, он почувствовал, как странно суха ткань, и как тяжелы, словно наполнены самой тьмой, эти чёрно-синие пряди. Борясь с волнами, он потащил тело к берегу.
Парень вытащил бесчувственное тело на холодный, влажный песок выше линии прибоя. Дыхания не было. Лицо незнакомца было бледным, как лунный свет на воде, губы отливали синевой.
Он перевернул незнакомца на живот, подложив под грудь собственный свернутый пояс, чтобы голова была ниже. Стал с силой, но не резко, давить основанием ладони между лопаток, вспоминая материнские наставления: «Воду из легких — потом воздух в них. Ритм, сынок, ритм важнее силы». Соленая вода хлынула на песок струйкой, потом потоком. Томоё повернул тело на спину, запрокинул голову, зажал нос и, сделав глубокий вдох, выдохнул воздух из своих собственных легких в холодные, неподвижные губы. Повторил. Снова надавил на грудь, считая в такт ударам своего собственного сердца.